"С Путиным или за Путиным": куда пойдет Трамп после Мадуро? Венесуэльский прецедент как тест на "мир через силу" или большую геополитическую сделку за счет Украины. Интервью с Мережко

В начале 2026 года мирный план по завершению войны России против Украины находится в парадоксальном состоянии. С одной стороны, из уст ключевых участников процесса звучат формулы о "90 процентах готовности", активных консультациях, саммитах, черновых документах и коалициях. С другой – именно эти "последние 10 процентов" остаются непройденными уже месяцами и фактически блокируют переход от политической риторики к реальному соглашению. Территориальные вопросы, статус оккупированных регионов, контроль над ЗАЭС, формат и мандат гарантий безопасности, что будет с Донбассом – все это не технические детали, а ядро конфликта, где компромисс означает перераспределение поражений и побед.

Видео дня

Украина настаивает на "сильной сделке", которая сохраняет суверенитет и не легализует агрессию, но при этом вынуждена балансировать, чтобы не потерять США как ключевого союзника и посредника. Европейские лидеры уже открыто говорят о риске несправедливого мира, признавая, что политическая реальность может разойтись с моральным и правовым идеалом.

Дополнительным фактором становится Венесуэла. Успешная силовая операция США против режима Мадуро не только изменила баланс в Западном полушарии, но и потенциально повлияла на психологию Дональда Трампа и его окружения. Риторика президента США в отношении Путина стала жестче, появился скепсис к российским заявлениям и демонстративное недоверие к кремлевским "красным линиям". В то же время в Москве это могут воспринимать иначе – как сигнал готовности Вашингтона торговаться за "сферы влияния", вновь поднимая старую идею обмена: Венесуэла в обмен на Украину.

Именно здесь и проходит ключевая развилка для Украины. Венесуэльский кейс может либо запустить логику "мира через силу", вернув жесткое санкционное и политическое давление на Россию, либо, наоборот, подтолкнуть Трампа к большой геополитической сделке с Кремлем. Начало 2026 года показывает: переговорный процесс живой, но нестабильный, а его результат зависит не только от текстов соглашений, но и от того, какой урок Вашингтон вынесет из Венесуэлы и как этот урок будет применен к Путину и войне в Украине.

Своими мыслями по этим и другим вопросам в эксклюзивном интервью OBOZ.UA поделился народный депутат Украины, председатель парламентского Комитета по вопросам внешней политики и межпарламентского сотрудничества Александр Мережко.

– Имеем парадокс. Все говорят о "90 процентах" – якобы согласованных. Уже несколько недель эту мантру повторяют и президент Украины, и американские представители, и европейцы. Но эти 10 процентов никуда не исчезают – они просто перетекают из недели в неделю на очередные переговоры. Где мы находимся сейчас по мирному плану Трампа: на этапе реальных переговоров или в режиме политической имитации процесса, когда ключевые узлы – статус оккупированных территорий, ЗАЭС, Донбасс – сознательно выносятся за скобки, потому что компромисс там выглядит практически невозможным?

– Сегодня мы не можем говорить о полноценном соглашении. Переговоры могут продолжаться, но это не соглашение. Президент, кстати, очень четко это сформулировал. Он сказал, что эти 10 процентов – "это все". И это абсолютно точная формулировка. Потому что именно в этих 10 процентах сосредоточены ключевые вопросы, без решения которых вообще невозможно говорить о какой-либо договоренности. По крайней мере – о договоренности между Украиной и нашими американскими партнерами.

Прежде всего речь идет о так называемом территориальном вопросе. Но, если быть точными, речь идет даже не о территориях как таковых, а об абсолютно неприемлемом требовании Путина – вывода украинских войск с территории Донецкой области. Для нас это неприемлемо со всех точек зрения. Со стратегической, с военной. Это укрепленный район. Если его просто сдать, мы открываем путь российским войскам дальше, в другие области Украины. Даже с чисто военной логики это катастрофа. Не говоря уже о юридическом, моральном и политическом измерениях. С любой стороны это неприемлемо. И Путин не случайно продвигает эту идею.

При этом он принципиально не дает никаких гарантий, что даже в случае (гипотетическом) согласия Украины на этот вариант боевые действия будут остановлены. Поэтому это классическая провокация. Типичная путинская логика. Именно поэтому этот вопрос, скорее всего, не будет решен. Это камень преткновения, который обойти невозможно.

– Еще один ключевой вопрос – гарантии безопасности.

– Здесь надо честно ответить на один простой вопрос: если, во что я глубоко не верю, но если представить, что удастся достичь договоренностей не только с американцами, но и с Россией, то каковы гарантии того, что Путин не совершит новую агрессию? Вся история отношений с Путиным и Россией говорит об одном: ему нельзя доверять. Наоборот, нужно исходить из худшего сценария. Надо предполагать, что он снова нападет. И тогда ключевой вопрос – как его сдержать. Именно для этого и нужны гарантии безопасности. Но ответа на этот вопрос до сих пор нет.

В рамках так называемой "коалиции желающих" как раз обсуждают гарантии безопасности, в частности возможное присутствие европейских войск на территории Украины. Честно говоря, это лучше, чем ничего. Но главный вопрос остается: является ли это достаточным сдерживающим фактором? Способно ли это реально остановить Путина? Я в этом глубоко сомневаюсь. Единственная гарантия, которая действительно работает, – это членство Украины в НАТО. Все остальное вызывает у меня серьезные сомнения.

– То есть вы имеете в виду, что даже присутствие войск "коалиции желающих" на земле в Украине не сдерживает Путина? Или о каких именно гарантиях идет речь?

– Да, я говорю именно о присутствии европейских войск. Во-первых, очень сомнительно, что Путин вообще согласится на такой формат. Мы уже слышали соответствующие заявления с российской стороны. Но даже если представить, что это произойдет и европейские войска появятся на территории Украины, я не уверен, что это станет сдерживающим фактором. Присутствие американских войск – да, это другая история. Присутствие европейских – не факт.

Путин может рассчитывать на другое: если он снова начнет боевые действия и под угрозой окажутся европейские военные, реакция европейских обществ может быть очень неоднозначной. Он на это и делает ставку. Надо понимать, с кем мы имеем дело. Это провокатор, который способен сознательно пойти на обострение, рассчитывая, что европейские страны под давлением общественного мнения будут вынуждены вывести свои войска. Я говорю о худшем сценарии. Но мы не имеем права его игнорировать.

– Вы говорите, что американское присутствие было бы сдерживающим фактором. Но не является ли нынешняя позиция США откровенной имитацией гарантий безопасности? Трамп прямо заявляет: Украины в НАТО не будет – и это полностью совпадает с требованиями Путина. Параллельно мы слышим размытые формулы даже относительно пятой статьи НАТО в случае атаки на ту же Балтию. При этом бесконечные поездки Кушнера, Уиткоффа и украинских делегаций не дают никакого ответа по существу. США имеют жесткие договоры безопасности с Израилем и Южной Кореей, но Украине не предлагают ничего подобного. Не означает ли это, что Вашингтон просто не собирается брать на себя реальную ответственность за безопасность Украины?

– Относительно присутствия американских войск – за это надо бороться. Об этом нужно говорить. Но шансы, честно говоря, невелики. То, что я сейчас наблюдаю, свидетельствует об одном: когда Трамп говорит о гарантиях безопасности, он имеет в виду не гарантии со стороны США, а гарантии со стороны Европы. Вот в чем проблема.

Американцы часто мыслят историческими травмами. Например, Сомали времен администрации Клинтона. Начало 90-х, американские войска, попытка стабилизации, нападение на военных, общественный шок и, в конце концов, вынужденный вывод войск. Эта история глубоко сидит в американской политической памяти. И именно поэтому движение MAGA не поддерживает идею присутствия американских войск за рубежом.

Для американского общества решение об отправке войск в Украину будет чрезвычайно сложным. А без этого говорить о реальных гарантиях безопасности почти невозможно. Есть пример Южной Кореи – там присутствие американских войск является реальным сдерживающим фактором. И если говорить не о символических, а о реальных гарантиях, то ключевой момент очень прост: если США будут воспринимать нападение России на Украину как нападение на Соединенные Штаты, тогда это будет настоящей гарантией.

– Но проблема в том, что сейчас этого нет в голове Трампа и представителей его администрации.

– К сожалению, да.

– Если завершать тему "коалиции желающих", которая заседала накануне. Президент Франции Эммануэль Макрон заявляет, что 6 января в Париже многие европейские государства и союзники взяли на себя конкретные обязательства по защите Украины и обеспечению справедливого и прочного мира на нашем европейском континенте. Насколько реалистичным является вариант: без мандата ООН, без мандата Европейского Союза отдельные страны – прежде всего Франция и Великобритания – в формате "коалиции желающих" могут ввести свои войска в Украину исключительно по приглашению нашего государства. Насколько это вообще возможно, по вашему мнению?

– С точки зрения международного права здесь нет никаких проблем. Украина как суверенное государство имеет полное право пригласить на свою территорию войска другого государства. Это вопрос нашего суверенитета. Здесь не нужен мандат Совета безопасности ООН. Абсолютно. Никаких юридических препятствий нет.

Другой вопрос – какие страны реально готовы принять в этом участие. Потому что если уж доводить разговор о гарантиях безопасности до логического завершения, то мы должны признать неприятную, но очевидную вещь: единственной по-настоящему надежной гарантией безопасности остается ядерный зонтик. Я имею в виду, что если говорить о присутствии европейских войск, то желательно, чтобы это были войска стран, обладающих ядерным оружием. Это Франция и Великобритания. Это не стопроцентная гарантия, но это по крайней мере что-то. Можно говорить об определенном кумулятивном эффекте – сочетания различных гарантий безопасности, которые вместе могут создать сдерживающий фактор для Путина. Хотя, опять же, абсолютной гарантии здесь нет.

– Относительно компромиссов. Президент Украины подчеркивает, что подпишет сильное соглашение, которое сохранит суверенитет страны и будет приемлемым для украинского общества. В то же время он говорит, что мы должны находить компромиссы, чтобы не потерять США в переговорном процессе. Кроме того, президент Финляндии Александр Стубб, который является другом Украины и нас последовательно поддерживает, заявляет, что часть мирного соглашения может быть несправедливой для Украины. Александр, насколько мы вообще можем идти на компромиссы, и на какие именно?

– Есть четкие правовые рамки. Есть прежде всего Конституция Украины – в частности вопрос территориальной целостности – и принципы международного права, прежде всего Устав ООН. Именно в этих пределах можно искать компромиссы. Но при этом надо четко осознавать: Украина уже пошла на огромный компромисс. Фактически согласие на прекращение огня вдоль линии фронта – это уже более чем достаточно. Это было наше согласие на первоначальный план президента Трампа по безоговорочному прекращению огня. И когда президент Украины заявил, что мы готовы вернуть временно оккупированные территории не обязательно военным путем, а также дипломатическими и политическими средствами – это был колоссальный компромисс.

Здесь очень важно постоянно держать в голове одну вещь: речь идет не просто о войне между двумя государствами. Речь идет о преступлении агрессии. Есть четко определенная жертва и есть агрессор. Этот факт мы должны постоянно напоминать и европейским, и американским партнерам. Нельзя требовать уступок от жертвы агрессии для того, чтобы удовлетворить агрессора. Это очень сильно напоминает события 1938 года.

– Перейдем к Венесуэле. Может ли венесуэльская операция изменить подход Трампа к Путину, России и переговорному процессу – и если да, то в какую сторону: в плюс или минус для Украины? Трамп четко очерчивает Западное полушарие как зону исключительных интересов США, параллельно усиливая риторику в отношении России. Но не сработает ли другая логика: мол, США "зачищают" свое, а России молча позволяют действовать в своем "дворе"? Какой сценарий сейчас более вероятен – силовое давление и мир через силу или негласный раздел сфер влияния?

– Здесь мы находимся в том, что в теории называют "точкой бифуркации". События могут пойти в разных направлениях. И потенциально – очень позитивных для Украины и, к сожалению, потенциально рискованных.

Начну с Венесуэлы. Хочу подчеркнуть, что я являюсь сопредседателем межфракционного объединения в Верховной Раде, которое называется "Свободная Венесуэла". Мы имеем прямые контакты с демократической оппозицией Венесуэлы, с теми людьми, которые выиграли демократические выборы, но Мадуро фактически разогнал парламент и узурпировал власть. Он диктатор. Поэтому устранение Мадуро – это хорошая новость для демократии.

Теперь о Путине и плюсах для нас. Первый очевидный – Кремль потерял союзника. Мы знаем, что Мадуро помогал России в войне против Украины. Мои коллеги из Венесуэлы, например, рассказывали, что была помощь в сфере дронов и по формированию теневого флота. Второй плюс – цены на нефть уже пошли вниз. Это напрямую сокращает доходы России и ее возможности финансировать войну. США сейчас получают дополнительный рычаг влияния на нефтяные рынки. А российская экономика критически зависит от экспорта нефти и газа. То есть это потенциальный удар по российской военной машине. Я подчеркну: потенциальный. Вопрос в том, воспользуются ли этим наши американские партнеры для усиления давления на Россию.

В то же время существует риск, о котором вы упомянули. Есть мнение (я с ним не согласен, но оно существует), что мировоззрение Трампа заключается в разделении мира между великими державами. Это, кстати, абсолютно путинская логика. Путин ее давно продвигает. Мол, есть три великие державы: США, Китай и Россия. И каждая имеет свою сферу влияния. По этой логике Китай может забрать Тайвань, Россия – Украину, а США – Латинскую Америку, свой backyard в духе доктрины Монро.

К сожалению, такой соблазн у Трампа может существовать. Об этом пишут и американские эксперты. Здесь наша задача, и Украины, и Европы, убедить администрацию Трампа, что этот путь является ошибочным. Во-первых, идея сфер влияния – это концепция XIX века. Международное право с тех пор эволюционировало. Во-вторых, согласование на сферы влияния неизбежно приведет к новым конфликтам. Если Китай попытается силой захватить Тайвань, это прямой путь к глобальной войне.

И третье. Даже если гипотетически представить, что великие державы между собой о чем-то договорятся, Украина и Европа на это не согласятся. Мы уже более десяти лет воюем именно за то, чтобы не быть в российской сфере влияния. Мы хотим быть суверенным государством и сами определять свое будущее. Поэтому это "предложение" Путина надо четко называть тем, чем оно является: ловушкой. Оно не решает конфликты, а лишь откладывает и усугубляет их. Единственный реальный выход – соблюдение принципов международного права.

– Это все логично и правильно, но если говорить о сегодняшнем дне, к чему Трамп сейчас больше склоняется – к разделению или к сдерживанию? Какое ваше личное ощущение?

– Мне кажется, что возможен гибридный сценарий.

– Себе позволить, а кому-то – нет?

– Я не исключаю такого варианта. Но именно для того и существует международное право, чтобы не было избирательности. Оно должно действовать для всех, независимо от того, выгодно это или нет. Фемида с завязанными глазами – это не просто символ. Это принцип равенства и суверенитета.

Кстати, даже в случае Венесуэлы многие из критиков признают: операция не имела характера захвата страны. Она была точечной, филигранной. Речь шла об устранении диктатора, которого обвиняют в наркотерроризме – это термин, который активно использовал Марко Рубио. Но дальше должен быть демократический выход. Устранили диктатора – теперь надо создать условия для волеизъявления народа Венесуэлы. Пусть венесуэльцы сами решают свое будущее на демократических выборах. Это их суверенное право.

– Трамп так не мыслит.

– Европейцы мыслят именно так. Мы это видим по заявлениям канцлера Германии, президента Макрона. Это высокий уровень международного правосознания. Именно поэтому мы хотим быть с ними.

– История с так называемой атакой дронов на резиденцию Путина на Валдае. Россияне пытались представить это как нарушение каких-то "негласных договоренностей". Путин пожаловался Трампу, и тот сначала поверил. Потом ЦРУ установило, что никакого удара не было. Трамп публично сказал: я не верю. Далее – заявление генерала Кина, близкого к Кушнеру и Трампу: "русские солгали президенту США, поэтому мы должны изменить свой подход к общению с ними". Может ли эта история заставить американского лидера переосмыслить свой подход к Путину и России?

– Хотелось бы в это верить. Хотелось бы, чтобы эта история окончательно доказала Трампу: Путину нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Но есть другие мотивы. Трамп мыслит как бизнесмен. Он видит иллюзорные перспективы "бизнеса с Россией". Это иллюзия. Все американские бизнесмены, которые работали в России, знают: в любой момент у них могут забрать собственность. Работать с диктатурой – это токсично. Но перевесит ли этот кейс – вопрос открытый. Трамп очень персонализирует политику. Если он почувствует, что его обманули лично, реакция может быть жесткой.

В этой истории ложь очевидна. Ее цель была проста – найти повод выйти из мирного плана, который Украина и США нарабатывали вместе. Я ожидал, что Россия нечто подобное сделает. Вопрос был лишь в какой форме. Главное сейчас – осознает ли Трамп, что эта ложь была направлена именно против его плана.