Утром 28 февраля мир проснулся в новой реальности. США вместе с Израилем начали масштабную военную операцию против Ирана – с громкими названиями, заявлениями и еще более громкими последствиями. Премьер-министр Биньямин Нетаньяху назвал цель просто: устранение "экзистенциальной угрозы" со стороны режима, который, по его словам, стоял в шаге от ядерного оружия. Дональд Трамп добавил еще резче: Иран должен был получить ядерный потенциал за считанные недели, поэтому действовать нужно было немедленно.

Видео дня

Но за официальной риторикой о безопасности стоит более сложная картина. В первые часы ударов погибли ключевые военные командиры и верховный лидер Али Хаменеи. Поэтому это не просто операция, а попытка изменить баланс сил во всем Ближнем Востоке. Это не точечная акция против ядерной программы, а начало масштабной геополитической перестройки региона. Поэтому главный вопрос теперь не только в том, что произойдет с Ираном, но и в том, как эта война изменит мировой порядок.

Своими мыслями по этим и другим вопросам в эксклюзивном интервью для OBOZ.UA поделился директор Центра ближневосточных исследований Игорь Семиволос.

– Дональд Трамп таки решился на атаку по Ирану. Что вы скажете о начальной ее стадии? Она была довольно массированной. И что интересно: почти полностью удалось уничтожить руководящий состав Исламской Республики, даже Али Хаменеи. На ваш взгляд, это недооценка иранским руководством решимости Трампа? Ведь существует стереотип: мол, Трамп всегда отступает.

– Давайте начнем с самой операции. С самого начала мы наблюдали большую стратегическую неопределенность, которую демонстрировали Соединенные Штаты. С одной стороны – переговоры, с другой – постоянная концентрация сил. Американцы сосредотачивали самую мощную группировку со времен войны в Персидском заливе. Я считал, что главная ставка США – дожать Иран на переговорах. Генеральная линия, думаю, была именно такая. Иранцы решили, что концентрация войск – это шантаж, и исходили из того, что Дональд Трамп не начнет полномасштабной войны, а будет использовать силу лишь как инструмент давления на переговоры. Они просчитались. И, кстати, просчитались многие аналитики.

Решение об атаке было принято не буквально накануне, а примерно за неделю–полторы до ее начала. Они играли на стратегической неопределенности и сыграли на ней, с учетом того, что иранцы не готовы были принять соглашение, которое устраивало американцев. Это странный мир: вроде бы все прозрачно, но ключевой вопрос – когда и как именно начнется атака. Это всегда неизвестно.

И здесь важно: кроме заявленных целей, о которых говорил Трамп в своем обращении, четко просматривается главная цель - смена режима. Это зафиксировано как одна из ключевых задач. Все, что мы видим, направлено на разрушение управляемости внутри Ирана, фрагментацию системы управления, чтобы части этого пазла действовали самостоятельно, даже с точки зрения возможного предательства.

И эта схема работает. Сначала — ликвидация противовоздушной обороны Ирана. Далее – системное уничтожение ракетных установок, складов, ядерных объектов, центров принятия решений. И, как это называют, "выборочные ликвидации" ключевых фигур. Рахбар, Али Хаменеи, был одной из главных целей войны. Это общая стратегическая задача, которую поставили перед собой американцы вместе с израильтянами. И в этом они довольно успешны.

– Смерть Хаменеи – это определяющий момент в истории Ирана. Насколько это может пошатнуть ситуацию внутри страны, учитывая систему управления?

– Влияет и довольно сильно. Одно дело, когда вы имеете дело с лидером, которого знаете тридцать лет. Другое – когда приходит новый человек после драматических событий. Появляются вопросы относительно качества решений, легитимности, контроля. Что касается управления и управляемости страны, то я думаю, что сейчас Корпус стражей исламской революции действует в значительной степени самостоятельно. Радикальный политический круг не всегда учитывает формальные решения. Но все же какие-то управленческие сигналы проходят. Это не полный хаос.

Например, история с Ормузским проливом. Корпус ввел режим опасности для судов, фактически транзит танкеров был остановлен. Были даже удары по танкерам. Но потом иранские власти издали приказ прекратить блокаду – до открытия биржевых торгов. И резкого скачка цен на нефть не произошло.

То есть сигналы от ключевых игроков все еще проходят внутрь Ирана. Очевидно, что в эту ситуацию вмешался Китай, для которого стабильность поставок критически важна. Более всего, они надавили на часть иранской элиты. Это показывает, что механизмы управления еще работают. Это не окончательный распад системы.

– То есть какая-то часть адекватности в управлении все же остается?

– Можно и так сказать. Хотя в других моментах мы видим абсолютно неадекватные заявления. Но мы не знаем авторов. Возможно, это часть стратегии эскалации, психологических операций, чтобы напугать США или вынудить их к уступкам. В таких конфликтах психологические операции не менее важны, чем ракеты.

– Президент Ирана Масуд Пезешкиан остался одним из немногих руководителей, которые не пострадали. Это случайность?

– Думаю, нет. С кем-то же нужно вести переговоры. Он легитимный политик, избранный иранцами и более-менее склонный к диалогу с Западом.

– О психологических операциях. Трамп сделал два заявления: что у иранского народа будет свой момент и он может выйти на улицы, и что он обращается к КСИР и армии сложить оружие с гарантиями. Такой себе "венесуэльский сценарий". Возможны ли народная революция и раскол элит?

– Возможно и то, и другое. И все вместе. И ничего из этого. Выступления могут быть, но важно другое – сочетание факторов. Когда часть политических и военных элит поймет, что ситуация критическая, что надо принимать радикальные решения. И тогда может появиться нарратив: мол, КСИР довел страну до катастрофы, и в интересах нации надо менять курс. Это лишь один сценарий. Реальность всегда сложнее. Но логика такова.

– То есть получается, что Корпус стражей исламской революции не пойдет на условия американцев, а армия и другая часть общества могут пойти на определенные компромиссы?

– Скорее всего да. Но и в самом КСИР, как вы понимаете, существуют разные группы. Пока это не очень проявляется. Мы видим лишь верхушку процесса.

– Кто может заменить Верховного лидера? Потому что МИД Ирана уже заявляет, что в течение одного-двух дней могут состояться выборы нового рахбара. Это имеет какое стратегическое значение в нынешней ситуации?

– Какая разница. Это все равно это не Али Хаменеи. Такого авторитета и такого влияния не будет у нового лидера. Вся система была заточена под Хаменеи. Любой новый лидер будет слабее. И, возможно, это даже хорошо – появится человек, с которым можно вести переговоры напрямую. Это может выглядеть для американцев выгоднее. Я допускаю, что они сейчас не заинтересованы ликвидировать кого-то из возможных преемников, кроме, возможно, ближайшего окружения.

– То есть не будут ликвидировать, а попытаются договариваться и провести переход власти?

– Да. Нужен переходный этап в любом случае. Потому что угроза дестабилизации, развала и хаоса реальна. Чтобы этого избежать, нужен переходный механизм. И эти фигуры могут стать ключом к нему.

– Теперь об ударах по соседям. Иран атакует страны, где есть американские базы, но под ударами оказываются аэропорты, отели, пляжи. МИД Ирана говорит: "Везде сидят американцы". Чего Иран этим хочет?

Когда мы говорим "Иран хочет", это уже упрощение. Я бы сказал, что это скорее часть Корпуса стражей исламской революции хочет дальнейшей эскалации. Именно поэтому выбирают вот такие объекты, которые медийно будут наиболее болезненными.

– Особенно по Эмиратам иранцы наносят удары – более двухсот ракет. Почему именно они так страдают?

– Эмираты в иранской пропаганде подаются как наиболее прозападное государство региона, партнер Израиля и США. Поэтому удары по ним – это сигнал: "Мы наказываем союзников Запада". Это элемент политической игры.

– Под ударами нефтяная инфраструктура Объединенных Арабских Эмиратов и Саудовской Аравии – это попытка обвалить мировые рынки?

– Да. Нефтяная инфраструктура – это глобальный хаос. Чем хуже, тем лучше с точки зрения шантажа. Это старая тактика Ирана: и ядерная программа, и перекрытие Ормузского пролива – инструменты давления.

– Многие арабские страны уже осудили удары Ирана. ОАЭ и саудиты даже говорят о возможном ответе. Могут ли эти страны присоединиться к коалиции вместе с США и Израилем?

– Сам факт заявлений показывает, что они дрейфуют в ту сторону. Но готовы ли участвовать непосредственно в войне – пока вопрос. Хотя тенденция очевидна и с каждым иранским ударом, особенно по нефтяной индустрии, такая возможность возрастает.

– А три крупные европейские державы – Великобритания, Франция, Германия?

– Они сделали заявления о праве иранского народа на демократический транзит. Это важный сигнал. Атаки, которые коснутся их баз, например на Кипре, подтолкнут их к более активной позиции. Такие шаги только увеличивают коалицию против Ирана.

– А относительно роста терроризма в мире? Могут ли события спровоцировать волну атак?

– Я бы не говорил о немедленной угрозе. Возможны эмоциональные атаки, но мусульманский мир расколот. Часть стран исторически и политически противостоит Ирану. Поэтому фактор, возможно, преувеличен.

– Соседям Ирана выгодно, чтобы Иран изменился?

– Им выгодно, чтобы Иран был слабым. Если Иран изменится и станет сильнее – это новая реальность, к которой они не готовы. Они естественные конкуренты. Это историческое соперничество, которое существовало и при шахе, и при Исламской Республике. Это постоянный поиск баланса.

– Что касается России. Владимир Путин выразил соболезнования, а Сергей Лавров сделал сдержанное заявление. Это все, чем они могли помочь Ирану? Ничего большего ждать не стоит – ни военно, ни дипломатически?

– Нельзя сказать, что Россия не пробовала. Они пробовали, но не получилось. С формальной точки зрения договоры были. Но практика показала другое. Теория – это одно, а практика – совсем другое.

– Особенно, когда на той стороне США

– Да. Когда начинается реальная война, это проверка союзов. И вот в этой проверке многое не сработало. И фактор Штатов один из них.

– А Китай? Насколько он может вмешиваться и поддерживать Иран, чтобы попытаться затянуть конфликт?

– Китай будет действовать, исходя из своих стратегических интересов. Для него ключевое – не судьба режима в Иране, а стабильность транспортировки нефти. Основные усилия будут направлены на то, чтобы обеспечить бесперебойное движение через Ормузский пролив.

– То есть неважно, кто руководит Ираном, главное – чтобы Иран стабильно работал как надо?

– Да. Китай в любом случае сохранит там свое присутствие. Даже если Иран станет максимально демократическим, китайское влияние не исчезнет.

– Как может развиваться ситуация дальше? Трамп говорит, что у США есть разные варианты по Ирану.

– Никто не планировал "Иран за несколько дней". Изначально речь шла о нескольких неделях. Может растянуться до месяца, но вряд ли больше. Если кампания затянется, Трамп будет иметь огромные политические проблемы внутри США. Никто этого не хочет.

– Какие планы у американцев после завершения кампании? Кроме смены режима, что дальше?

– Речь идет о полной перезагрузке системы. Но вопрос – готовы ли США вкладываться в это годами. У меня большие сомнения.

– А Иран можно изменить за год-два?

– Зависит от того, что именно вы хотите изменить. Иранцы – цивилизованная нация с давней историей государственности. Не надо представлять их карикатурно. Они хорошо знают, что такое институты и процедуры. Многие иранцы давно живут двойной жизнью: одна – официальная, другая – реальная. Это как было в СССР. Формально – одно, фактически – другое. Религия сама по себе не мешает демократии. Люди могут оставаться верующими и при этом жить в демократическом государстве.