Что-то весьма неприличное

Что-то весьма неприличное

Почему в России не будет ничего сравнимого с китайской культурной революцией, и чем молодые волки путинизма отличаются от хунвейбинов.

Один из самых мрачных юбилеев этого года — пятидесятилетие знаменитого постановления ЦК КПК от 16 мая 1966 года, которым официально давался старт Китайской культурной революции.

О, незабываемый стиль этой революции, ее мгновенно узнаваемый воляпюк — сочетание китайской мифологии, отборных ругательств и маоистских штампов! "Вверх в горы, вниз в долины", "окружить города деревней", "омерзительнейший извратитель величайших образцов",— эти величайшие образцы несложно генерировать самому: "правота партийных медведей против коварства ревизионистских лис", не угодно ли! Вчуже трудно вообразить что-нибудь смешней, наглядней и абсурдней идей и лозунгов этого шестилетия (по другим классификациям, десятилетия),— но как-то все перестает быть веселым, как вспомнишь, что идея председателя Мао открыть "огонь по штабам" и разобраться с пережитками феодализма стоила Китаю порядка миллиона жизней — ненамного меньше, чем восьмилетняя и беспрецедентно жестокая японо-китайская война. От репрессий же, высылок в отдаленные села и от уличных побоищ пострадали порядка 100 миллионов человек.

Видео дня

Мы представляем себе Культурную революцию как массовые ссылки интеллигенции на строительство свинарников, как разрушение нескольких участков Великой китайской стены, как уничтожение национального кинематографа и радикальное переустройство театра, нам несложно себе представить издевательства молодых недоучек над профессурой, которую ставят на колени и прилюдно оплевывают,— но, право, это самое невинное из того, что делалось в Китае с 1966 по 1969 год, во время первого и самого кровавого этапа великого культурного рывка. В песне Высоцкого "Возле города Пекина" — тоже довольно веселой — все хронологически точно: сначала "Не ходите, дети, в школу, выходите бить крамолу",— занятия во всех школах и университетах были прекращены на полгода,— потом "старинные картины ищут-рыщут хунвейбины",— но дальше все пошло куда брутальней. Штука в том, что хунвейбины не ограничились борьбой с феодализмом и, как это всегда бывает в массовых движениях невежественных и агрессивных людей, принялись истреблять друг друга: так, в Кантоне отряды "Красное знамя" и "Ветер коммунизма" устроили между собой впечатляющую резню, дети интеллигенции (коих в числе хунвейбинов было до половины) возненавидели детей крестьянства, а поскольку почти никаких книг, кроме цитатников Мао, в стране в эти годы не печатали — они стали спорить о том, кто правильней понимает цитаты Мао.

Если в 1966 году хунвейбины яро истребляли интеллигенцию, стригли волосы тем, у кого они были "неприлично длинны", и разували тех, чьи туфли казались слишком буржуазными,— то в 1967 они уже вовсю мочили друг друга, и против них приходилось применять армию. Срок любой опричнины недолог, в каком бы веке и регионе ни начинали делить граждан на своих и чужих: Иван Грозный поделил страну на опричнину и земщину в 1565 году, а в 1572 об этой идее уже слышать не мог и репрессировал былых любимцев через одного. В Китае все произошло ровно четыреста лет спустя, но Мао испугался раньше: история все-таки ускоряется. Уже в 1969 он заговорил о "незрелости" хунвейбинов и "перегибах" у цзаофаней (молодых пролетариев). А после смерти Председателя все перегибы революции списали на деятельность "банды четырех" во главе с его последней женой Цзян Цин.

Часто приходится слышать, как современные публицисты называют хунвейбинами "Наших", "Молодую гвардию Единой России" или, чем черт не шутит, "Ночных волков"; все это, конечно, преувеличение, и не только в смысле масштаба (в Китае вообще не привыкли экономить на людских ресурсах), но и в смысле доминирующей эмоции. Хотелось бы как-то, что ли, защитить молодых волков путинизма, рыцарей сетевых разборок, исполнителей невинных заказов вроде массового полива оппозиции зеленкой. Ничего хоть отдаленно сравнимого с культурной революцией в России XXI века не было и не будет — потому что, во-первых, масштаб несравненно меньше, а во-вторых, генеральная эмоция несравненно гаже.

Хунвейбины были зомбированы, искренне верили в Великого Кормчего и в то, что будущее принадлежит им; они не выслуживались, не делали карьеру, а в самом деле полагали, что в Китае победила новая культура, что хозяевами страны стали молодые, что у революции открылось второе дыхание... Их не избавляли от химеры совести, потому что совести у них не было; они не испытывали гаденькой радости от любования собственной мерзостью; наконец, они не были карьеристами и даже готовы были отдать свои молодые жизни за торжество маоистских принципов. Напротив, главная эмоция российской молодежи, нападающей на старых правозащитников или их молодых учеников,— желание выслужиться, поучаствовать хоть в такой вертикальной мобильности, когда в социальный лифт надо вползать на четвереньках; они все понимают, они наслаждаются всеми благами западной цивилизации, они между собой от души хихикают над собственными лозунгами, и процент одураченных среди них — ну пять, ну в худшем случае десять самых наивных, а остальные испытывают демонический восторг от сознательного переступания отлично известных им нравственных законов. Вот это и называется фашизмом — когда все понимаешь, а делаешь. С фанатиков тоже спросится — и на том, и на этом свете; но у них есть шанс прозреть — а эти-то и так все видят.

Так что никакие они не хунвейбины. Они, как пел тот же Высоцкий,— "что-то весьма неприличное", но совсем другое. И если у Китая после культурной революции был шанс воскреснуть и превратиться в сверхдержаву,— то у нынешней России такого шанса нет. Кто-то скажет: и отлично. Может быть, искренний злодей в самом деле опасней продажного. Но у искреннего злодея есть шанс, как у тонущего в море есть надежда оттолкнуться от дна. В болоте, где все гниет и никто ни во что не верит, такого шанса нет.

Редакция сайта не несет ответственности за содержание блогов. Мнение редакции может отличаться от авторского.