"Или, может, я запугана с детства?" Елена Зарецкая – об убийстве бабушки-диссидентки Аллы Горской, критике сына Стуса и бегстве в Португалию с пятью детьми

Украинская художница, куратор и руководительница Фонда Аллы Горской и Виктора Зарецкого Елена Зарецкая активно занимается сохранением и популяризацией наследия шестидесятников. Понравилось ли художнице, как ее бабушку в мюзикле "Ребелия [1991]" проекта МУР сыграла актриса Алена Якименко? Как это – чувствовать ответственность за колоссальное семейное наследие? Почему после убийства Горской ее внучке порой хочется быть "тише"?

Также в интервью для OBOZ.UA – о вынужденном годе в Португалии, переходе на украинский язык, о том, почему она не осуждает сына Василия Стуса – Дмитрия и за что больше всего благодарна своему отцу.

– Елена, из-за полномасштабного вторжения вы были вынуждены уехать за границу. Почему в качестве страны временного убежища выбрали именно Португалию?

– 24 февраля 2022 года мы с мужем были в Карпатах в семейном лагере, где наши дети учились кататься на лыжах. Получив приглашение от друзей поехать в Португалию, мы решили, что я с детьми отправлюсь на машине, а муж вернется в Киев – он работал в оборонной сфере и видел себя исключительно в столице.

Тогда, в 2022 году, все помогали всем. Португальские коллеги моих друзей, узнав, что я еду одна с пятью несовершеннолетними детьми (кроме моих, со мной были еще племянники и дочь друзей), настойчиво рекомендовали остановиться в их отеле. Я ввела присланный адрес в навигатор и ехала, полная решимости. Через пять дней пути мы наконец добрались до места. Оказалось, что это старая гостиница в горах, а когда утром я раздвинула шторы, то увидела, что из окна еще и открывается вид на музей. Настоящая редкость! Ведь до этого я много лет стремилась быть ближе к музеям – хотя, конечно, не при таких обстоятельствах.

Поскольку я приехала с пятью детьми, социальная служба навестила меня уже на следующий день – чтобы посмотреть, что же происходит, ведь согласно португальским законам мне нужно было оформить официальную опеку над племянниками и дочерью друзей. Мы прошли все необходимые процедуры с их родителями онлайн. На мой взгляд, Португалия как государство оказала нашей семье максимальную поддержку.

Рядом с отелем был детский сад. Местная община помогла, чтобы туда приняли мою младшую дочь, которой на тот момент исполнилось два с половиной года. Неподалеку находилась школа – туда пошли мой старший сын и девятилетний племянник, а старшие девочки учились онлайн в украинских школах. К тому же мы жили бесплатно и питались вместе с персоналом. Помимо выплат для беженцев, мне выделили ещё и дополнительную помощь для многодетных семей. Мы были единственными украинцами в том городке, так что для португальцев это тоже был новый опыт.

В таком режиме мы прожили год. Конечно, внутри всё рвалось на части от осознания войны, от огромного расстояния до дома и семьи. Но, с другой стороны, мы находились в очень хороших и заботливых условиях. Когда португальцы узнали, что по образованию я художница, у меня начали заказывать работы – я столько на заказ не рисовала в Украине, сколько за первый год в Португалии. Также я ходила на курсы португальского языка для беженцев и впоследствии уже могла отвезти племянника в больницу и на регистратуре объяснить, что у него болит ухо.

Но со временем мы все же решили вернуться в Украину, ведь взвесили все риски жизни детей без отца. На тот момент Киев был более безопасным, чем, к сожалению, сейчас. Однако после возвращения в столицу наша семья не выдержала всех социальных испытаний, происходящих вокруг, и мы с мужем приняли решение расстаться. Но, по крайней мере, наши дети теперь видят отца гораздо чаще, чем когда мы жили за границей.

– Недавно в Лиссабон с лекцией приезжала "(не) культурная блогер" София Безверха. Сегодня здесь о шестидесятниках – поколении украинской интеллигенции конца 1950–1960-х годов – рассказывали вы. Почему решили провести лекцию именно в португальской столице?

– Для меня довольно сложный вопрос – как рассказывать о шестидесятниках и украинском диссидентстве именно в Португалии, ведь там в те годы происходили совсем другие политические процессы. Здесь нужно очень тонко и правильно подавать информацию. Для чего? Во-первых, для поддержки украинской общины, а во-вторых – для укрепления связей между Украиной и Португалией.

Конечно, мне хотелось бы быть одной из тех культурных дипломаток, которые раскрывают феномен шестидесятников за рубежом. Но пока даже в Украине это не воспринимается широким кругом людей, поэтому я спокойно отношусь к тому, что на лекцию приходит немного слушателей. И все же такими точечными шагами нужно заниматься, и я надеюсь, что со временем охват будет больше.

– Если посмотреть на колоссальный успех мюзикла "Ребелия [1991]" от МУР о шестидесятниках, то, думаю, сегодня эта тема действительно стала ближе украинцам.

– Когда началось полномасштабное вторжение, эта тема вновь всплыла: у нас в очередной раз пытаются уничтожить именно украинство. И оказывается, что то, что делали с шестидесятниками, которым тогда либо затыкали рты, либо просто убивали, происходит и с нами. Не хочу называть это неприятное имя, но президент вражеской страны говорил: где есть русский язык, там "его страна". Поэтому не зря шестидесятники переходили на украинский язык, не зря пытались заложить украинскую культуру и традиции в свои монументальные произведения по всей советской Украине.

Сейчас мы снова находимся на том же этапе, снова вынуждены возрождать все украинское. Мы все снова надели вышиванки, потому что стремимся показать, кто мы есть. И если кто-то говорит, будто это сейчас преувеличено – мол, мы уже слишком "в вышиванках", – то это нам просто необходимо! Это нужно, чтобы побеждать врага и самоутверждаться в этот решающий момент.

Конечно, мы как культура и нация не можем утверждаться только с помощью вышиванок, ведь у нас есть шестидесятники, которые обогатили нас глубокими ценностями. Именно поэтому имя Аллы Горской так сильно резонировало на выставке "Боривитер. Алла Горская" в "Украинском доме" в 2024 году.

Моя бабушка прошла через те же самые процессы, с которыми сейчас сталкиваются многие люди из моего окружения. Она перешла на украинский язык после 30 лет, открыла для себя украинские традиции и искренне полюбила их. Алла Горская так же стремилась создавать современное, профессиональное, сугубо украинское искусство. И у нас все это происходит прямо сейчас: создаются новые бренды, открываются уютные кафе, а лидеры мнений сознательно ходят на занятия по украинскому языку и публично делятся тем, как сложно им дается этот переход. Но они об этом говорят, чтобы повести за собой других.

Чрезвычайно похожие процессы происходили и у шестидесятников! Оказалось, что это не какой-то далекий эпизод или запылившаяся страница из учебника, которую хочется как можно скорее сдать в библиотеку. Нет, они невероятно крутые, упорные и столько всего сделали для нашей истории и нашего государства! На мой взгляд, именно на таких живых, конкретных историях – об Алле Горской, Иване Светличном, Евгении Сверстюке, Лесе Танюке и многих других – стоит показывать людям реальный пример и создавать собственных украинских героев.

– На лекции вы упоминали о юридических нюансах в сотрудничестве с основателями проекта МУР – они консультировались с вашим фондом по поводу использования картин Аллы Горской в мюзикле "Ребелия [1991]", и вы в целом остались довольны этим сотрудничеством. А согласовывали ли они с вами образ вашей бабушки, которую сыграла актриса Алена Якименко, а озвучила певица Kazhanna?

– По этому вопросу со мной не советовались – и это, как я считаю, касается исключительно творчества. Это тот момент, когда никто не должен влиять на творческий акт, который совершают художники из МУР. Другое дело, что возможно искажение образа или самих исторических событий, однако мне кажется, что четких механизмов реагирования на это до сих пор нет. То есть если бы МУР воссоздали какую-то сильно искаженную историю, то мы как фонд и как семья могли бы отреагировать: написать, например, официальную жалобу или гневный пост в соцсетях. Но они выразили себя творчески, а я – в форме критики. И это здоровые процессы, когда никто никого не регламентирует и не ставит барьеров, как это было в Советском Союзе.

К счастью, у них все получилось хорошо, мне лично понравилось. Я люблю Kazhanna, слежу за ней в TikTok и Instagram, недавно была на ее концерте – и мне вообще очень импонирует современная культура. Я стараюсь смотреть шире, хотя, конечно, должны быть пределы здравого смысла. Уже сам факт, что с именами, о которых еще десять лет назад знали только отличники и высокопрофильные специалисты, сейчас работает молодежь и создает новые продукты, – это замечательно. Хочется, чтобы такого было больше. Бывает, что мне что-то не нравится, но я сдерживаю реакцию, потому что не хочу никому мешать и тормозить творческие проявления.

– О ком из шестидесятников у вас самые теплые воспоминания? Был ли кто-то из них для вас ориентиром на пути становления?

– Некоторые друзья моих бабушки и дедушки сейчас являются для меня настоящими образцами для подражания. Буквально сегодня я была на встрече с Владимиром Прядкой – одним из самых молодых шестидесятников, который, к счастью, до сих пор активно работает как художник. В нем бьет какой-то внутренний фонтан жизненных сил! Он очень интересно сказал о своей ответственности перед теми, кого уже нет рядом: "Раньше они стояли передо мной, и я был за их широкими спинами. А когда их не стало, моим долгом стало идти первым". Этот пример меня очень вдохновляет.

Не могу не вспомнить и Людмилу Семикину, покойную подругу Аллы Горской. Это была миниатюрная женщина с всегда гордой осанкой и четкой дикцией. Или Евгения Сверстюка – критика, публициста, философа и теолога, который в своих воспоминаниях писал о беседах с Аллой Горской чрезвычайно теплыми словами. В нём чувствовалась естественная, какая-то особая светлая интеллигентность. Каждая встреча с ним — а их, к сожалению, было не так много — воспринималась как прикосновение к великой мудрости, уму и доброте. Я не слишком религиозный человек, но такое масштабное добро ощущается сразу. И очень поддерживает мысль, что эти люди — не какие-то недосягаемые фигуры. Они ходили рядом с нами, бывали в квартире моих бабушки и дедушки, оставили книги, которые до сих пор стоят на наших полках. Это чрезвычайно ценно, и на них действительно хочется равняться.

– Вы также рассказывали о сыне Василия Стуса – Дмитрии. Какие у вас с ним отношения?

– В этом году я познакомилась с Дмитрием Стусом, ведь на территории Национального музея Тараса Шевченко, где он работает директором, мы устраивали выставку Виктора Зарецкого, приуроченную к столетию со дня его рождения. Это знаковое место и один из немногих примеров в Киеве, где старую застройку удачно соединили с современной архитектурной формой. Сотрудничеством с музеем я очень довольна. Дмитрий, как говорили его сотрудники, не со всеми идет на контакт и не со всеми соглашается на интервью или совместные мероприятия. Но нам он уделил время и даже стал одним из спикеров.

Мое поколение и современная молодежь лишь недавно открыли для себя имена шестидесятников и сейчас находятся в состоянии восторга, а Дмитрий Стус работает с ними всю жизнь. У него уже нет того восторга, который испытываю я. Дмитрий мыслит более рационально и, вероятно, просто находится на другом этапе изучения этих личностей – этапе, к которому я только направляюсь. Этими словами я вовсе не принижаю себя, а просто реалистично смотрю на вещи, ведь я публично занимаюсь наследием всего два года, тогда как он делает это десятилетиями. Но все равно мы плывем в одной лодке. Для меня честь знать, что Дмитрий занимается Стус-Центром. У них ведется активная работа и происходят процессы, схожие с нашими: это и авторское право, и сотрудничество с брендами или изданиями, но в то же время – и более фундаментальные, научные практики.

У нас с Дмитрием разные стили общения: мы из разных поколений, у нас разное информационное окружение. И когда я читаю критику в его адрес, у меня смешанные чувства. Ведь, с одной стороны, я могу понять этих критиков, а с другой – стою на стороне Дмитрия. Потому что он – сын с очень сложной судьбой, который не спрятался, не оттолкнул это, а живет своей жизнью и продолжает оставаться в этом информационном поле. И это бремя ответственности – быть ребенком такой личности, с таким именем – он достойно несет.

Для меня очень ценно перечитывать его тексты, где он размышляет об этой роли: каково это – быть сыном, злиться на отца, не понимать его, то есть все то, что каждый из нас может переживать в отношениях со своими родителями. Только вот других за это не осуждают, а его начинают критиковать, потому что "твой же отец – Василий Стус!", забывая, что для него он прежде всего просто папа. На самом деле Дмитрий очень грамотно очерчивает эту разницу в ролях. Мне в этом плане легче, потому что я все-таки внучка, а не дочь. Это совсем другое.

– Читала, что вы по крупицам собирали воспоминания о вашей бабушке – Алле Горской. На ваш взгляд, в чем ваше самое большое сходство и различие?

– На мой взгляд, главное сходство – внешнее. Хотя я совсем другого типа, но в школьные и студенческие годы, когда рисовала автопортреты для учебы, в какой-то момент заметила интересную вещь: пока не закрашивала глаза и волосы в темный цвет – я действительно очень похожа на бабушку. Но как только я добавляла свои цвета, это сходство исчезало, ведь бабушка была светлоглазой и большую часть жизни ходила со светлыми волосами.

Очевидно, что я не такая смелая, как она. Но если уж хвалить себя, то я проявляю свою смелость по-другому. Я не могу представить себя на ее месте во многих ситуациях, в которых она оказывается, потому что просто не смогла бы так поступить – мне страшно. Поэтому и хочется быть тише и скромнее, чем Алла. Я вам это сейчас озвучила, и от этого даже немного смешно стало... Или, может, я запугана с детства? Интересно исследовать это дальше.

– Аллу Горскую жестоко убили в Василькове из-за ее правозащитной деятельности и обнародования правды о преступлениях советского режима в Быковне. КГБ, пытаясь скрыть политическое убийство, обвинила свекра художницы – мол, это была "личная неприязнь". На следующий день Ивана Зарецкого также нашли мертвым. Эта трагедия навсегда изменила вашу семью... Какими в ваших воспоминаниях остались дедушка и ваш отец?

– Иметь в семейной истории такую страшную трагедию, жить с этим и публично об этом говорить, ведь речь идет о важных для украинцев личностях, мне, пожалуй, не так больно, как моему отцу. Я не была свидетельницей тех событий и не ощутила на себе реакцию общества на официальную версию – будто Горскую убил ее свекор. С детства, а я помню себя с начала 90-х годов, со времен обретения независимости, я жила с пониманием: это было политическое убийство.

Такая дистанцированность от трагедии дает мне возможность говорить о гибели Горской и Ивана Зарецкого одновременно с двух позиций: изнутри семьи и как бы со стороны – как исследовательница. Дедушку я помню очень мало, буквально несколько моментов, но с детства ценю его колоссальную роль в моей жизни – как художника. На нашей даче до сих пор лежат его старые жупаны советских времен, пропитанные краской. Сохранились также этюдник и палитры – уже как настоящие музейные экспонаты.

В художественной школе все знали моего дедушку, как и в художественной академии, поэтому рядом со мной постоянно была невидимая фигура этого великого художника. Конечно, это в чем-то очень помогало – условно говоря, открывались двери, но в то же время на фоне этой великой фигуры я становилась совсем маленькой и незаметной. Иэто нормально. Это реальность каждого человека, в чьей жизни кто-то из близких достиг таких выдающихся профессиональных вершин. Последние несколько лет я много об этом размышляю.

Я очень благодарна отцу за все то наследие, которое он оставил после себя. При жизни он не делился этим со мной слишком щедро и всегда говорил: "Читай книги". Поэтому сейчас я как бы заново открываю его для себя.

С детства для меня дедушка был великой личностью, а теперь, во время работы в фонде – когда я ищу архивные материалы или воплощаю новые проекты, будь то создание выставки, коммерческое сотрудничество или детская раскраска с наклейками, – отец всегда со мной. Я постоянно обращаюсь к книгам, которые он написал, к его манере изложения. Я работаю с наследием не так, как он: у него были свои методы, у меня – свои. Но меня чрезвычайно наполняет все, что он сделал, и от этого чаще всего возникает чувство глубокой благодарности.

Спасибо, папа, что ты не испугался, не отступил, а так тщательно все собрал, описал и издал, что я могу делать свои следующие шаги, опираясь на твой труд...

– Каково это – чувствовать ответственность за колоссальное наследие вашего рода?

– Сейчас я чувствую себя абсолютно комфортно, потому что наконец-то нашла свое место. Раньше же это воспринималось как постоянное бремя и обязанность. Сейчас все мои силы направлены на становление себя как украинки, художницы и человека, который искренне любит художественную среду и живет ею. Мне сейчас очень спокойно и уютно внутри, хотя я и не знаю, продлится ли это ощущение всегда.

– До полномасштабного вторжения вы общались на русском языке. Как вы считаете, есть ли риск, что после войны он вновь займет доминирующие позиции в Украине?

– До 2022 года в быту я была русскоязычной, а окончательно перешла на украинский уже в Португалии. Хотя в публичном пространстве и сфере обслуживания пользовалась им уже давно. В целом моя жизнь до и после полномасштабного вторжения изменилась кардинально – в том числе и потому, что я основала Фонд имени Аллы Горской и Виктора Зарецкого. Если раньше я была фрилансером и домохозяйкой, то после возвращения из Португалии стала, не побоюсь этого слова, бизнес-леди. У меня радикально изменились ритм жизни и окружение – иногда даже не успеваю освещать все выставки, которые посещаю.

Если сравнить 2022–2023 годы с нынешним временем, то, на мой взгляд, люди стали более сознательными. Среди моих знакомых есть те, кто только за последний год перешел на украинский язык. Я отношусь к ним с уважением и без какого-либо осуждения, ведь они наконец-то внутренне переосмыслили это и приняли общественно-политические изменения.

Мне бы очень хотелось верить, что большинство уже осознает: такой Украины, какой она была до 2022 года, больше не будет – она станет лучше, и у нас действительно происходят позитивные процессы. Верю, что после войны не произойдет резкого отката назад, однако расслабляться не стоит – мы должны и впредь заботиться об этом с искренней любовью.

– Расскажите о своих детях. Из вашего Instagram видно, что старший сын тоже хорошо рисует. Какая вы мама?

– Похвастаюсь и здесь: и старший сын, и дочь очень хорошо рисуют. Не хочу ничего приуменьшать, но это тот случай, когда я даже не знаю, чем еще занять детей, кроме рисования, потому что сама только это и умею (улыбается). Возможно, другие родители учат детей финансовой грамотности или чему-то еще, а я только рисованием с ними занимаюсь и по музеям таскаю. Они, бывает, ссорятся со мной, не хотят идти, но каждый раз я убеждаюсь: это не зря, ведь потом мы возвращаемся домой, и они играют, будто устраивают музей. По-моему, это замечательная игра! В нашей стране есть очевидные проблемы с памятью и наследием, ведь его десятилетиями уничтожали, поэтому если дети дома играют в музей – пусть играют.

В первые годы материнства я была очень вовлечённой мамой: не работала, постоянно носилась с детьми, спала с ними, всегда и везде была рядом. Поэтому переход к режиму, когда я начала больше работать, дался мне тяжело. Сейчас немного привыкла, да и дети подросли – детский сад и школа стали мне в помощь, отец детей тоже очень вовлечен... Конечно, хотелось бы проводить с ними еще больше времени, но как только это время появляется, сразу начинаешь на них сердиться (смеется).

– Позвольте сделать вам комплимент: вы отлично выглядите. Как восстанавливаете силы в такие сложные времена?

– Мне очень импонирует, что в соцсетях сейчас много говорят о самовосстановлении и черпании сил из природы. Я не пренебрегаю советами и стараюсь пробовать все: работаю с психотерапевтом, по выходным стараюсь проводить время с детьми и выключать телефон. Правда, отложить его в сторону трудно – это уже какая-то зависимость. Также слежу за основными вещами: качественным питанием и сном. И, собственно, моя поездка в Португалию стала прекрасной возможностью просто выдохнуть и перезагрузиться.

Кроме того, я занимаюсь любимым делом, так что, получается, не обманываю себя. Мне кажется, это очень важная составляющая. Хотелось бы сказать, что у меня не было вредных привычек, но они были – честно говоря (улыбается). Много лет я курила, но, слава Богу, бросила. Сейчас могу спокойно выпить немного вина и не скрываю этого. Но больше всего внутренней силы мне придает ощущение, что я на своем месте.

Читайте на OBOZ.UA интервью с португальской журналисткой Ириной Шев – о впечатлениях от Украины, работе на линии фронта и родном Збараже: "Везде можно расплатиться телефоном. В Европе такого нет!"

А еще на OBOZ.UA – интервью с художницей по костюмам и автором "Воинов света" Лесей Патокой – об украинском языке до 24 февраля, кокошниках Поляковой и о том, почему бросила Португалию ради Украины: "В мой дом попали обломки ракеты".

Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и Viber. Не ведитесь на фейки!