"В этой войне русский язык – наше оружие". Актер и разведчик Александр Зарубей – о фронтовых секретах, родителях в оккупации и 36 часах в тылу врага

Александр Зарубей – актер театра и кино, сценарист и военнослужащий ВСУ, который выбрал службу в разведке. Родом с Луганщины, родился и вырос в Алчевске, который сейчас оккупирован. Зрители знают его по ролям в картинах "Киборги", "Я – надежда", "Жизнь на троих", "Крепость" и "Тихая Нава".

Видео дня

Мы договорились с Александром на интервью накануне премьеры четырехсерийной военной драмы "Живой", которая выйдет на телеканале "2+2" 24 февраля. Картина создана на основе реальной истории командира батальона спецподразделения ГУР Руслана Финчука. Во время боевого задания разведчик оказался в тылу врага. Связь с ним была потеряна, и долгое время его считали погибшим. Однако он выжил. Раненый, без еды и воды, боец трое суток мимо заминированного поля, находясь под постоянной угрозой вражеских дронов и снайперов, добрался до своих. Александр Зарубей сыграл в картине одну из главных ролей.

– Александр, известно, что снимать действующих военных-актеров сейчас непросто: нужны куча разрешений и согласования от ВСУ, да и сами артисты часто не хотят тратить отпуск на площадку. Почему вы согласились? Что стало решающим?

– Прежде всего – сценарий. Это история о военном, который выжил там, где, кажется, выжить невозможно, и смог вернуться. Когда прочитал сценарий, то понял: я знаю эту историю. Не буквально – она очень перекликается с тем, что произошло с моим побратимом на Харьковщине. Я вернулся из отпуска, и мне сообщили: наша группа вышла на задание, попала в засаду ДРГ. Двое – пропали без вести. Один – в поле, прошитый очередью. Наши дроны видели его сверху. Кто-то тогда сказал: "Погиб". А я ответил: "Не верю". Ему – 50. Азовец, еще со времен АТО воевал. Через два дня должен был праздновать день рождения. Мы договорились: "Приедешь – по рюмке". Хотя он пятнадцать лет не пил – просто хотел символически отпраздновать жизнь.

Он лежал в черном танкистском комбинезоне – только приехал к нам, даже камуфляж еще не успел получить. Мы сидели на командно-наблюдательном пункте, смотрели в мониторы. Часы тянулись медленно. Кто-то сказал: "Рукой пошевелил". Другой – "Может, это уже последнее...". И вот прошло около 36 часов. Мы сидим в доме, где жили. Вдруг открывается дверь – и заходит он с фразой: "Я же говорил, что вернусь". Побратиму повезло: пуля не попала в голову. Под комбинезоном был бронежилет. Вероятно, враги решили, что он без защиты, и били по корпусу. Пули задели снаряжение, у меня есть фото.

Когда читал сценарий "Живого", перед глазами стоял именно этот момент: товарищ, который зашел тогда в тот дом. Есть еще одна причина. До призыва в ВСУ я почти год играл орков. И мне часто говорили: "Как тебе удается таких п*даров воплощать?" Я смеялся – потому что для актера это комплимент: значит, убедительно. Моя цель – чтобы люди никогда не забывали ужасные события, которые происходят сейчас в нашей жизни. Когда я шел в ВСУ, жена сказала: "Все это – в твою актерскую копилку". И она была права. Актер – это человек, который проживает, а потом переносит прожитое на экран. Даже самое болезненное. А может, особенно болезненное. Это то, что меня тоже захватило в этом сценарии.

– А вы охотно соглашались на роли оккупантов? В интервью нашему изданию актер Алексей Череватенко, который воплотил образ главаря российских захватчиков в сериале "Хозяин-2", признавался, что долго колебался, прежде чем согласиться на роль. Несмотря на то, что война коснулась его лично: когда россияне оккупировали Бородянку под Киевом, в его квартире жили российские солдаты.

– Я не колебался. Потому что кино – это история, это видеоноситель памяти. Мне очень запомнился Кристоф Вальц в "Бесславных ублюдках", где он сыграл эсэсовца. Когда я увидел этот фильм, понял: если показывать антигероев, то именно так, тогда их будут помнить. Как пример того, как не надо жить.

– Готовясь к разговору с вами, перечитала наше интервью с вашей женой, актрисой Евгенией Мякенькой, которое она давала именно в то время, когда вы ушли на войну. "Еще с начала вторжения он рвался на фронт, – рассказывала нам о вас Женя. – Куда бы мы ни шли или ехали, обращал внимание на постеры: "Врывайся в Третью штурмовую". Говорил: если останется непричастным к происходящему, не простит себе. В итоге в 39 лет пошел на контракт в ВСУ". Расскажите, каким вы помните тот период.

– У меня очень своеобразная история. Я родом из Алчевска, родился и вырос на Луганщине. В Киев переехал двадцать лет назад – и все это время оставался прописанным там, дома. Не видел в этом проблемы: просто переехал из одной части Украины в другую. А прописка – формальность. Когда началась война, родители остались на оккупированной территории – и до сих пор там. Почему? Это люди другой формации. Когда ты построил свое гнездо, держишься до последнего. К тому же это глубокий тыл, который не бомбят: металлургический и химический заводы – такой себе экономический хаб для врага. Хотя социальных проблем хватает: вода, отопление. Но родные выбрали остаться там, а я – здесь. Хотя по документам – будто бы там. И вот с первых дней вторжения я начал пытаться попасть в армию. Но все мои попытки завершались ничем. В государственном реестре меня просто не существовало. Даже Дія это подтверждала. Моя фамилия отсутствовала в системе. Полтора года пытался это исправить. Даже горько шутил: когда меня наконец возьмут в армию, выберу позывной "Бомж". Но в конце концов собрал документы.

Параллельно с этим с февраля 2022 года мы с женой и сыном Марком оставались в Киеве. Я предлагал им уехать – отказались. Ушел в тероборону. И мне стало легче: появилось ощущение, что я не просто наблюдатель. Потом мы с Женей присоединились к волонтерским инициативам, работали на YouTube – поддерживали информационный фронт. Но внутреннее ощущение было одно: должен быть в армии. Когда наконец с документами все уладилось, подписал контракт. Оправдались ли мои ожидания? Сложный вопрос. Я шел с внутренним убеждением, что это будет четкая, слаженная система. Но столкнулся с определенным разочарованием – в самой конструкции. У нас фактически никогда не было полноценной реформы войска. То, что должно было меняться с 1991 года, годами оставалось без изменений. Военный аппарат во многом сохранил советскую логику – иерархическую, часто негибкую. Но вижу, что сейчас процессы все же начались.

Почему именно разведка? Когда-то мне отец говорил: "Иди в милицию". Мама – "иди на врача". А я выбрал актерство. Шутил: на сцене буду и врачом, и милиционером. Когда началась большая война, понимал, что хочу быть рядом с ребятами, однако меня какое-то время грыз вопрос: что я там буду делать? Актер, сценарист. Этюды показывать? В какой-то момент даже обесценил себя – думал, что с моей специальностью там не место. А потом начал анализировать. Я смотрел все telegram-каналы с первых дней вторжения, читал, слушал, наблюдал. И понял: многое вижу иначе. Замечаю детали, слышу нюансы. Даже звук дрона – для кого-то это просто гул, а для меня информация: где он, откуда летит, куда пойдет. Уже в подразделении шутил: "Закиньте меня куда-то, я с теми ребятами поговорю – они же меня стопроцентно за своего примут". Это важный плюс: мы в совершенстве знаем язык врага – можем этим пользоваться. А они – не имеют такой возможности. В этой войне русский язык – тоже оружие.

На моем направлении один из командиров оказался с Луганщины. Он рассказал показательный случай. Сидели они как-то в подвале полуразрушенного дома в каком-то населенном пункте. И вдруг – голоса. Русская речь. Заблудились трое российских разведчиков. Заходят в подвал, бросают: "Привет, пацаны!" – абсолютно уверены, что перед ними свои. А наши – так же спокойно, на том же языке: "Да заходите, садитесь, чаю попьем". И те садятся. А через несколько минут уже понимают, что они в плену.

– То есть они их фактически "расслабили" на русском языке? Иначе взять было бы значительно сложнее – началась бы стрельба.

– Ну, конечно. Мы когда выходили на позицию, наш командир группы – из Черкасской области, хороший боец, но с выразительным суржиком. Я его предупреждал: "Серега, если вдруг встретим "товарищей", ты молчишь. Говорить буду я". Так выиграем минуты-две. А если ты заговоришь, то все. Я могу зайти с их акцентом, их темпом, их словами. В этой войне язык порой помогает не хуже автомата.

– Война вас сильно изменила?

– Не скажу, что сильно. Помню свой первый выход – в самый эпицентр. Минометы, все на взводе, с автоматами. И вот стоишь ты там – и в какой-то момент ловишь себя на мысли: это же как в кино. Когда вернулся в расположение, спросили: "Ну как тебе первый раз?" А я честно: "Ожидал большего". И это не бравада. Просто за полтора года большой войны мы уже настолько были перенасыщены информацией – новости, видео, telegram-каналы, истории, кадры взрывов, – что мозг будто прожил это все наперед. Он решил, что в первый день должно произойти "все и сразу". А реальность – она другая, порой рутинная.

Но видимо, это мой внутренний защитный механизм: воспринимаю войну как кино. Кино без гарантии хеппиэнда, но все же кино. Я вырос в семье военного, у меня и тесть военный. Звуки выстрелов, оружие – это не что-то экзотическое. Плюс опыт в кино: боевики, драки, работа каскадером. Там тоже все держится на мастерстве и внимании. И на войне – так же. Надо постоянно сканировать пространство. Это как переходить дорогу на красный свет в наушниках – если уж идешь, то смотри по сторонам. Внимательность – это твоя жизнь. Да, страшно. Но знаете, что парадоксально? Мне вот сейчас страшнее стоять здесь, в Киеве, на балконе, и говорить с вами по телефону. Потому что несколько минут назад прозвучала воздушная тревога, что-то куда-то полетит – и я не знаю куда. А там знаю: все летит ко мне. Попадет или нет – это уже другой вопрос. Но понимаешь направление. А гражданская жизнь во время войны пугает неопределенностью.

На войне я изменился, пожалуй, в одном. Никогда не терпел, когда меня что-то ограничивает – рамки, барьеры, искусственные правила. Это еще из профессии. Когда пишешь сценарий, рождаешь историю, а продюсер говорит: "Здесь надо изменить". И ты понимаешь, что совет – так себе. Ты только что родил ребенка, но давай его... переродим. Это ощущение вмешательства – оно меня всегда раздражало. И вот война. Ты вроде как свободный человек. Сознательно сделал выбор. Но в то же время ты – заложник обстоятельств. Ты не можешь сказать: "Стоп, я сегодня не хочу". Не можешь изменить правила игры. Не можешь ускорить победу. Это, пожалуй, единственное. Все остальное... нормально. У меня столько всего в жизни было: ковид, полномасштабная война. Вот думаю: когда победим, останется разве что инопланетян дождаться – и будет полный набор апокалиптических сценариев.

– Как сохраняете отношения с женой на расстоянии? В интервью OBOZ.UA известный психотерапевт Олег Чабан объяснял, что разлука – это огромное испытание для пар.

– Если честно, не пытаемся придумывать ничего особенного. Просто продолжаем жить так, как жили. В семейной жизни бывает разное: кредиты, болезни, кризисы, даже развод. Но если вы действительно одно целое – то это все мимо. Мы много общаемся. Так же, как и раньше. Но без этого: "бедненький ты там", "как ты там страдаешь". Конечно, бывают сложные моменты. Помню первый серьезный стресс у Жени – когда она однажды не смогла до меня дозвониться. Я тогда не вышел с позиции вовремя. Задержался где-то на четыре дня. Нас не поменяли, вместо меня выходил другой парень. Я дал ему номер телефона, попросил: "Напишешь, что со мной все нормально". А он забыл. Я же был на сто процентов убежден, что Женя знает, что со мной все хорошо. Когда вернулся, включил телефон, набрал... А оттуда на меня вырвалось очень много – и слез, и всего.

– Интересно, что внешне вы очень разные. А что формирует это ваше "единое целое"?

– Мы познакомились по работе – я тогда пригласил ее в свой проект. У меня лет десять назад был продакшн, делали один проект, я проводил кастинг – искали актрису. И теперь шучу: "Ты переспала с продюсером". Можно же было повстречаться – и все, а она осталась. Нам очень хорошо вместе. Мыслим похоже. У нас нет разногласий в принципиальных вещах – ни в политике, ни в ценностях, ни в понимании, что такое добро и что такое ответственность. Моральные ориентиры – тоже. Темперамент – опять же. Потому что часто люди молчат. Глотают обиды, не проговаривают. Я не люблю молчать, она – тоже. Мы все проговариваем. И, пожалуй, искусство говорить и слышать друг друга – это самая сложная наука, которую придумало человечество.

– В интервью Женя признавалась, что вы – романтик: "Цветочек сорвать для меня, увидеть сердечко в облачке и отправить – это он. Но внешне о нем такого не скажешь – его люди даже немного побаиваются".

– Да, я действительно люблю замечать мелочи и делиться ими. До войны это было проще: у людей был ресурс ловить такие сигналы, останавливаться, улыбаться. Сейчас всем не до того. Но я все равно скажу: старайтесь смотреть на любую ситуацию с разных сторон. Даже в ста процентах темноты всегда есть хотя бы один процент света. Видите серое небо – найдите то единственное облачко, которое заставит улыбнуться. Моя "романтическая перезагрузка" произошла во время ковида. Тогда все тоже были в унынии: профессия остановилась, мир будто поставили на паузу. И я начал фотографировать – просто для себя. В телефоне тогда было, может, тридцать снимков. Сейчас – около тридцати тысяч. Однако я до сих пор не дошел до выставки, хотя есть очень хорошие идеи. Просто, видимо, для всего свое время.

– Когда вы в последний раз видели маму и папу?

– Это очень болезненный вопрос. По видео – несколько месяцев назад, на папин день рождения. А вот чтобы обнять вживую... Это был, кажется, 2018 год. То есть почти десять лет прошло. Когда произносишь это вслух – не верится. Родители грустят, что я редко пишу. А я, наоборот, избегаю частых контактов – не потому, что не хочу, а потому что каждый разговор – это слезы. Когда просто сообщение или аудио – легче. Потому что стоит увидеть глаза – и все, накрывает. Мы очень близки с родными. У нас в семье нормально говорить "я тебя люблю". Это как "спасибо", как точка в конце предложения. Моя жена это сразу заметила. Говорила: у вас так много тепла в словах. А я смотрю на другие семьи, на друзей – и удивляюсь, почему они не говорят этого друг другу. Будто стесняются. Мы не просто близкие – мы семья, которую немного разорвало обстоятельствами. Я очень люблю Алчевск. Там часть моей жизни. Но сознательно сейчас не пытаюсь узнавать, что со всеми, кто там остался. Не потому, что безразлично, просто знаю, что любая новость пройдет сквозь меня. А моя нервная система сейчас работает в режиме сохранения. Если открою этот поток – боюсь, внутренние фильтры не выдержат.

По чему скучаю? Вот если бы сейчас можно было – я бы просто вышел на въезд в город. Там есть холмы. Если на них подняться – видно наши бескрайние степи (долго молчит). Извините, это все очень щемяще для меня... Год назад, когда были на харьковском направлении, ночью вышли на задание, а утром кто-то говорит: "Ну что, ты дома". Я не понял: "В каком смысле?" – "Так мы же перешли границу Харьковской и Луганской областей". Я говорю: "Серьезно..?" И первая мысль – вот сейчас бы на несколько минут домой. Потом мы шли по открытому полю. Я даже на мгновение остановился – хотя понимал, что это опасно, может "прилететь". Но я хотел "заснять" в памяти эту красоту – настоящую, донбасскую. Август, солнце, зеленое перемешанное с желтым, теплый воздух – и степь. А уже через минуту начало свистеть, бахкать... Но сам факт: я это увидел.

Мне не хватает сейчас горизонта, который нигде не заканчивается. Я очень хочу домой. В последнее время еще тянет на море. Вчера как раз с женой об этом говорили. И такое странное ощущение – будто я никогда там не был. Хотя с двух лет меня каждое лето отправляли – иногда на два, а то и на три месяца. У меня с детства был Крым. Когда его захватили, это было настоящее отчаяние. Потому что все эти Турции, Египты – не то. Для меня Крым – мое домашнее море. И когда это оккупировали – как будто у тебя из квартиры забрали душ. И ты теперь можешь мыться только в раковине. И больше всего болит то, что его не лелеют – просто уничтожают.

Я очень боюсь забыть родные места. Поэтому иногда закрываю глаза и "хожу" по улицам своего города, чтобы память не стерлась. То, что я вижу на фото – в telegram-каналах, в каких-то местных группах – вроде все стоит, стены целы. Там не было бомбежек, ничего такого. Но это снаружи, а внутри – упадок. Вот смотрю на фото своей школы. У нас было пилотное учебное заведение с компьютерным уклоном – современное, чистенькое, аккуратное. А теперь школа выглядит как какое-то заброшенное ПТУ где-то в глубинке России. И я понимаю, что это не только школа. Это состояние города. Он же маленький – там все видно сразу. И вот из-за этого еще больше хочется приехать и посмотреть – будто убедиться, что внутри меня он остался таким, как был.

– Саша, у вас прекрасный украинский. Вы его специально учили или в какой-то момент просто перешли? Когда произошел этот перелом?

– Не было никакого перехода. Помню забавный случай уже здесь, в Киеве. Пришел на кастинг к режиссеру из Львова – давно это было. Мы с ним минут сорок общались. И в конце он спрашивает: "А что вы закончили?" Говорю: "Луганский институт культуры и искусств". Он: "В каком смысле? А откуда такой украинский?" "Ну, это стереотип, что на Донбассе не разговаривают на украинском", – отвечаю. Да, в Алчевске среда в большинстве русскоязычная. Но ты садишься в автобус, едешь километров сто двадцать в сторону Белгородской области – и там уже никто на русском не говорит. Сплошной украинский. И до российской границы – семь километров. У меня так было с детства: в селе – украинский, возвращаешься в город – переходишь на русский. А сейчас я за собой заметил интересную вещь. Если общаюсь на русском – начинаю забывать слова. И не какие-то элементарные – "кот" или "собака". А более сложные, точные формулировки. Мозг подбрасывает украинский вариант. И это классное ощущение.

Также читайте на OBOZ.UA, куда исчез первый победитель "Х-Фактора" Алексей Кузнецов: переезд в США, тяжелая утрата и бабушка в Донецке, которая до сих пор говорит на украинском.

Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и Viber. Не ведитесь на фейки!