"Мне больно, что я вынуждена защищать ребенка от русского языка". Екатерина Алдошина – о муже на войне, жизни в РФ и дне, когда хотела выйти в окно

Актриса, фронтвумен рок-группы "ШАNA", жена актера и военнослужащего Павла Алдошина – Екатерина Алдошина (Леонова), как и тысячи украинских женщин, переживает боль разлуки с мужем, а также самостоятельно воспитывает маленькую дочь. Накануне полномасштабного вторжения пара выпустила совместный клип, активно гастролировала и не верила, что буквально за несколько дней их жизнь изменится навсегда.

В откровенном интервью OBOZ.UA Екатерина поделилась, какие неожиданные трудности ей пришлось преодолеть, назвала причину окончательного перехода на украинский язык и объяснила, почему считает преступлением общение с детьми на русском. Также она вспомнила свою жизнь в России, призналась, о чем ее предостерегал отчим, и рассказала, почему ее муж – отец троих детей – не воспользовался правом на демобилизацию.

– Екатерина, каким было 24 февраля 2022 года для вас?

– Я была среди тех, кто до последнего не верил, что это произойдет. Но на всякий случай решила сыграть сольный концерт в Харькове 19 февраля – чтобы в случае чего быть рядом с родными. Тогда все считали: если что-то случится, то именно 20-го.

Мы были невероятно вдохновлены тем, как прошел концерт, как презентовали клип и как провели время вместе. В отличном настроении возвращались в Киев с нашей подругой Соломией (актрисой Соломией Кирилловой. – Авт.). По дороге пели глупые песни о Путине, радовались и вообще решили, что все это только "пугалки". А через несколько дней получили пощечину реальности: розовые очки разбились стеклом внутрь...

Вечером 23 февраля Павел выступал с "Дизель-шоу" во Дворце "Украина" – полный зал зрителей, все смеялись, ведь это развлекательный проект. Но в какой-то момент в воздухе зависла тревога – в Telegram-каналах начали писать о введении чрезвычайного положения. Около полуночи мы вышли на улицу, сели в машину, и я спросила Павла: "Ты же туда не пойдешь, если начнется?". На что он спокойно ответил: "Конечно, пойду". У меня началась истерика, которой не было никогда в жизни.

Мы еще до двух ночи ездили по пустому Киеву. Павел заправил полный бак – это очень важный нюанс, ведь через несколько часов начнется настоящий коллапс. Дома я, заплаканная, свалилась спать, сказав мужу, что надо утром дособирать тревожный чемодан. Только заснула, как почувствовала, что Павел касается моего плеча и говорит: "Вставай, пожалуйста, нам надо сделать то, что мы планировали, СЕЙЧАС". Сначала я почувствовала лишь злость из-за того, что он меня будит, но через мгновение услышала взрывы – и я все поняла.

У нас была договоренность: если что-то начнется – забрать Соломию и ехать во Львов. Так мы и сделали. Однако, застряв в пробке на выезде из города, Павел сообщил, что оставляет нам машину, а сам направляется к своим друзьям-военным, чтобы присоединиться к ним. В тот момент мы с Соломией тоже решили остаться в Киеве. Так началась наша долгая история волонтерства, выживания и адаптации к новой реальности. Радуюсь, что в тот первый период, когда я осталась одна, рядом была моя лучшая подруга.

Где-то через две недели Павел написал, что "война надолго", так что мне пора собираться и ехать в Европу строить свою жизнь. Я ответила: пока он не приедет домой, не сядет передо мной, пока я не увижу его глаза и не пойму, что мое отсутствие действительно пойдет ему на пользу, – никуда не поеду. Через неделю он приехал очень уставший, сел напротив и долго говорил обо всем на свете. Тогда я поняла, что остаюсь с ним. Это была точка невозврата. И я прошла бы ее еще миллион раз, если бы понадобилось. Ни разу не пожалела об этом решении.

– С какими трудностями вам как паре пришлось столкнуться? Как война вас изменила? Например, украинская ведущая Маричка Падалко, муж которой также на войне, признавалась, что обратилась за помощью к психологу. Брак актеров Натальи Денисенко и Андрея Фединчика вообще распался.

– Перед полномасштабным вторжением Павел был успешным актером, а я только переехала в Киев. Писала сценарий на курсе Дмитрия Собчука, готовила к выпуску альбом после долгой паузы, играла в спектаклях и начала преподавать актерское мастерство в Харькове. Вообще мы находились в очень классном периоде и планировали свою лучшую жизнь.

Из-за полномасштабного вторжения все мои проекты либо остановились, либо вообще прекратили существование. Музыканты из группы "ШАNA" выехали за границу и до сих пор находятся там. Все творческие планы и идеи стали на паузу, которая сильно затянулась, ведь на смену творчеству пришло искусство выживания, которое пришлось осваивать быстро и с нуля. Я рассказываю это, потому что убеждена: отношения между людьми зависят от того, насколько изменились их личные пути.

У каждого украинца своя история и свои последствия. У нас изменилось все: Павел из успешного актера превратился в военного, а я – в домохозяйку, маму и ждущую жену. Его потребности, чувства и обстоятельства стали для меня приоритетом. Я отодвинула на задний план собственные мечты и амбиции, потому что главное для меня сейчас – чтобы он остался живым. И не только физически.

Первые два года, пока не родился ребенок, мне казалось, что я была немного даже неадекватна. Постоянно в своем сознании, в своей молитве держала его. Мне казалось, что от этого зависит его выживание. Был период, когда я засыпала с молитвой и представляла, что Павел находится под защитой. Когда же была слишком уставшая и ложилась, не помолившись, то просыпалась посреди ночи в панике, потому что казалось: из-за того, что я этого не сделала, сейчас с ним что-то случится. Мы виделись более-менее регулярно, но с каждым возвращением добавлялись контузии и ПТСР, и это оказалось неожиданно тяжело. Самый тяжелый период пришелся на мою беременность. Поэтому, отвечая на ваш вопрос, с какими трудностями мы столкнулись, – со всеми, которые только можно себе представить.

Мы переехали из столицы в дом под Киевом, завезли к себе маму Павла, которая была в оккупации. Начали обустраивать дом и занимаемся этим уже четвертый год. Это требует множества времени, сил и денег, которые у нас довольно быстро закончились – в отличие от войны, которая продолжается и продолжается. Но самое главное: все это требует присутствия двоих. И, конечно, рождение дочери эти процессы только обострило.

Родительство само по себе – очень непростой этап для пары, а тут еще и накладывается постоянное отсутствие мужа рядом. Когда же он приезжает домой, я прекрасно понимаю: человеку хочется тишины, чтобы о нем заботились. Вместо этого здесь есть другое маленькое существо, требующее внимания 24/7, и бесконечно уставшая женщина. Бесконечно уставшая...

Самое сложное было, когда у меня окончательно иссяк ресурс. Раньше, когда Павел возвращался в нересурсном состоянии, я закрывала глаза на многие вещи. Наполняла его всем прекрасным, чем только могла, пока он не расслаблялся и не становился тем Павлом, каким есть на самом деле. Процесс его возвращения потребовал много моего собственного ресурса и нашего – как пары. Но в какой-то момент у меня его не стало. Ресурс забрал ребенок, забрал быт, забрало бесконечное ожидание – моя личная яма. Я зашла в свой темный этап, где мне невероятно была нужна помощь, которую никто не мог дать. Когда встречаются два абсолютно истощенных существа, и одно внутри кричит: "Помоги мне!", а другое отвечает: "Нет, это ты мне помоги", – тут и начинается самое интересное...

Две реальности, которые просто утопили тебя в грязь, и надо как-то из них выгребать. В какой-то момент спрашиваешь себя: "Сколько можно? Я же столько сделала, теперь мое время!". А потом осознаешь: никто тебе ничего не должен. Просто так бывает, что у двух людей, которые очень любят друг друга, одновременно нет сил и неоткуда их взять. Со временем мы достучались друг до друга и поняли, что находимся в одинаковых позициях, хотя я и не на фронте. Никогда не забуду, как однажды написала Павлу: "Как ты?", а мой муж, который пятый год служит в самом аду, отписал: "Я лучше, чем ты". В тот момент я расплакалась. До сих пор не понимаю, как я это пережила. Хотелось выйти в окно.

Мы прошли этот этап в прошлом году, и я считаю, что это и есть наша большая победа. А еще нас всегда спасало убеждение: любовь – это выбор. Это не эмоция и не чувство, это выбор, который ты делаешь каждый день. Иногда нужно себе об этом напоминать даже в моменты полного неприятия и отчаяния.

Сегодня, когда я смотрю на себя пять лет назад, то вижу инфантильную даму с очень ошибочными представлениями о настоящей жизни. Но я попала в другую реальность, где надо принимать жизненно важные решения, нести огромную ответственность, да еще и воды из колодца набрать, дров нарубить, печь растопить... Сейчас уровень комфорта у нас уже намного лучше, но в первые годы приходилось учиться всему с нуля. В конце концов эта реальность открыла мне глаза и дала столько силы, что я еще должна понять, что с ней делать.

– А как вы с Павлом познакомились?

– Мы познакомились на театральном марафоне в Харькове еще в 2008-м. Это была мгновенная влюбленность, которая больше года оставалась сугубо платонической: стихи, совместные песни, прогулки по ночному городу. Павел рассказывал мне о своих магических снах – он видит их до сих пор. Все было так, как бывает только в юности (улыбается).

Но жизнь развела нас в разные стороны. Следующие 13 лет мы шли каждый своей дорогой, хотя продолжали дружить и знали о делах друг друга. Пока однажды я не пригласила Павла на чай. Тогда между нами наконец произошло что-то новое и мощное – сопротивляться было бессмысленно. Это чувство зрело и набирало силу более десятилетия. Мы встретились уже взрослыми, свободными людьми с семейным опытом за плечами, поэтому сразу договорились: у нас все серьезно, без лишних конфетно-букетных реверансов.

– Когда родилась ваша общая дочь – третий ребенок для Павла, – были ли у вас разговоры о том, чтобы на законных основаниях уволиться со службы?

– Этот рычаг тихо существовал только в моей голове. Павел – невероятно патриотичный человек: он добровольно сделал свой выбор и продолжает делать его каждый день. Однако сейчас он в очень истощенном состоянии. Вы же представляете тех, кто ушел на фронт в первые дни? Это не те, кого сегодня ловят работники ТЦК... Таких мотивированных и опытных бойцов никто не собирается отпускать, сколько бы детей у тебя ни было.

– До 9 лет вы жили в России, в частности на острове Сахалин. На странице в Facebook вы упоминали, что страна уже тогда вызвала у вас отторжение. Однако в 2013-м вы снова поехали туда работать в одном из московских театров. Расскажите о том периоде в вашей жизни.

– Да, к сожалению, в моей биографии есть история с Россией. Я родилась в Харькове в абсолютно русскоязычной семье интеллигентов, где наизусть знали Чехова, Достоевского, Бунина. Не знаю, почему так сложилось, но с детства от России у меня остался осадок, и я за это очень благодарна.

Много лет мне снился какой-то далекий северный русский город: гололедица, людей сдувает ветром, а я смотрю на небо – оно такое низкое, что черные облака, кажется, можно достать рукой. Этот сон повторялся как ужас. То состояние, в котором я находилась во сне, – это для меня и есть Россия. Даже когда в 2013-м я поехала к своему мастеру работать в театр, заниматься любимым делом, то переступала через себя, потому что мне там не нравилось. В Харькове всегда звучала эта легенда: мол, поедешь в Россию – и перед тобой откроется большой путь, а свою "неполноценность" ты заменишь на "большую русскую душу".

При всем том я не считала, что мы разные народы. Когда я ехала в Москву, отчим говорил: "Мы разные люди". Я не верила. Думала: у нас один язык, мы такие близкие... А он повторял: "Ты увидишь, это другие люди". И я увидела.

Я работала в театре, который имел покровителей среди чиновников. Они были готовы дарить нам земли, дома, обещали гражданство... А у меня складывалось впечатление, что я для них – как экзотическая обезьянка. Во мне был свет, открытость сердца, талант и сила. Когда такие люди видят в ком-то настоящую энергию и жизнь, они стремятся сгребать их под себя, засыпать материальными благами, лишь бы только владеть ими и питаться этой силой. Я именно так это чувствовала. Когда началась Оранжевая революция, меня едва сдержали: хотела поехать в Киев в тот же день. Благодарна другу, который меня тогда остановил, потому что я была абсолютно бешеная – это могло плохо закончиться. Но сразу после Нового года я все же забрала вещи и уехала из России навсегда.

– А как вы оказались во Львове? Именно там, кажется, началось ваше глубокое увлечение украинской культурой и постепенный переход на украинский язык?

– Вернувшись из Мордора, я решила направить все силы на создание собственной группы. На тот момент мой материал был полностью русскоязычным, на украинском была только песня "Малыш".

Я убеждена: творческий человек должен не просто перейти на украинский, а настолько свободно на нем мыслить, чтобы никто не почувствовал бывшего русского следа. Профессиональное владение языком – это совсем другой уровень, чем бытовое общение. Я не хотела никого обманывать: мол, разговариваю, думаю и люблю на русском, а когда надо создать "музычку" – сажусь и пишу на украинском. Я не из тех людей.

В 2015 году я приехала во Львов на спектакль своего друга Артема Усика – и влюбилась. В мужчину и в город. Я невероятно ему благодарна, ведь именно он погрузил меня в украинский контекст, в украинский язык! Люди, которых я там встретила, стали моими самыми близкими друзьями. Львов сыграл в моем становлении огромную роль. Однако после возвращения в Харьков во время пандемии я начала терпеть русский. Переходила на него с каждым, кто так обращался. А поскольку обращались практически все, в какой-то момент я перестала замечать, на каком языке говорю – украинском или русском. Внутри просто стерлась граница: казалось, что это вообще не имеет никакого значения.

Когда мы с Павлом начали встречаться, постоянно прыгали с одного языка на другой: у нас обоих за плечами огромный русскоязычный бэкграунд. Вы же понимаете, насколько это мужественный поступок для творческого человека — перечеркнуть 20 лет своей работы? Не петь, не использовать старые тексты, которые на самом деле были очень крутыми. Но ты больше этого не делаешь, потому что появился принцип, появилась позиция. К сожалению, мы не были готовы полностью отказаться от прошлого раньше – пока бомбы не полетели прямо в наш дом. Только тогда осознаешь: сколько еще можно сидеть на двух стульях?

– А с ребенком вы общаетесь на каком языке?

– Исключительно на украинском. Он вообще не понимает русский.

– Как относитесь к родителям, которые продолжают разговаривать со своими детьми на русском?

– Я считаю это преступлением и абсолютной безответственностью. Такие родители вредят собственному ребенку. Я даже не буду упоминать о вреде государственной идеи – это и так понятно. Для меня это проявление инфантильности и лени. Я – человек, который перешел на другой язык не только в работе, но и в творчестве. Чтобы начать писать снова, но уже на украинском, мне понадобилось много лет тишины. Что такое тишина для творческого человека? Это смерть. Тебя просто нет. Ты же была, пела – почему теперь молчишь? Потому, когда говорят: "Мне мама на русском пела колыбельные", – я отвечаю: "Ну и что? А ты пой на украинском!"

Для меня это чрезвычайно болезненный и острый вопрос. Я не знаю, что делать. Понимаю сложность задачи, но сейчас во мне совсем нет толерантности. Мы живем в селе, и мне нравится, что здесь люди больше общаются на украинском, чем в Киеве. О Харькове вообще молчу, хотя обожаю его, как и все харьковчане. С другой стороны, как жительница этого города, я осознаю: то, что там кое-где уже слышно украинский – это большая победа, хотя его и катастрофически мало. Перейти на родной язык в Харькове сложно, однако ситуация в Киеве – это просто позор. В прошлом году мы с ребенком были во Львове: там тоже звучал русский, и для меня это – абсолютное неприятие.

Мне невероятно больно от того, что я вынуждена защищать своего ребенка от русскоязычной среды. Живя в Украине, я трачу кучу сил и энергии только на то, чтобы моя дочь не слышала на улицах, в садике или на детских площадках русский. Даже от родственников... Это ужасно – бороться за право на родной язык дома.

– Несмотря на все, есть ли у вас сегодня творческие планы?

– Планы есть. И наконец-то появляются силы и время для их реализации. Посмотрим. Сейчас я даю себе возможность услышать себя заново. В приоритете – семья и наш дом. В этом очень много силы и смысла. Поскольку я сейчас в декрете, пусть пока так и будет. Вообще, с актерством и музыкой интересная история: чем дольше не выходишь на сцену, тем интереснее становится момент возвращения. Ты накапливаешь опыт, который невозможно просто "сыграть" из воображения. У меня так неоднократно случалось с моноспектаклями – со временем они становятся только глубже.

Вчера я записывала голос для одного проекта. Когда впоследствии шла за ребенком в садик, у меня было невероятное настроение, хотя до этого чувствовала себя истощенной после очередного обстрела и разъяренной из-за погоды, которая сильно усложняет жизнь в селе. Но как только я надела наушники и взяла в руки микрофон, настолько наполнилась вдохновением, что по дороге наконец увидела красоту вокруг (улыбается).

Музыка – это магия. В моей жизни она есть всегда, и на самом деле неважно, слышат ли ее другие, пока ее слышу я. Но признаюсь: последние несколько лет я не слышала музыки вообще. Если бы каждый художник молчал тогда, когда на самом деле не чувствует звука внутри, насколько меньше было бы информационного "шлака". Выдавать что-то только потому, что ты в тренде или должен быть "на волне" – это не про искусство.

Читайте также на OBOZ.UA интервью с украинской певицей Всюдисвоя – о закулисье "Х-Фактора" и "Голосу країни", тоске по Украине и знаковом концерте в Норвегии: "Когда пели Потапа и Каменских, жюри разворачивалось".

А еще на OBOZ.UA интервью танцовщицей и бывшей женой Виктора Павлика – Ларисой Созаевой – о потере единственного сына, изменах Виктора Павлика и гениальной звезде, которую недооценивают в Украине: "Я выходила из дома и выла, кричала..."

Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и в Viber. Не ведитесь на фейки!