"Я чуть не сделала пластическую операцию из-за хейта". Веста Гунченко – о скандальных шутках, мести обидчикам и спектаклиях для взрослых в театре кукол

Стендап-комик, драматург, автор подкаста и бывшая литературная руководительница столичного Театра кукол Веста Гунченко не боится неудобных тем. Она откровенно говорит о хейте, который едва не подтолкнул ее к пластической операции, объясняет, почему считает некоторые шутки коллег безответственными, и признается, почему перестала переживать из-за неидеального знания украинского языка.

Накануне премьеры второго сезона психологического реалити-шоу "Предатели" на SWEET.TV, в первом сезоне которого приняла участие Веста Гунченко, OBOZ.UA пообщался с ней о закулисье проекта, цене публичности, украинском юморе и пути от русскоязычного Харькова до стендапа на украинском языке.

– Веста, шоу "Предатели" уже стало одним из самых обсуждаемых реалити-шоу в Украине. Это украинская адаптация нидерландского шоу The Traitors, которое получило десятки версий в разных странах и стало телевизионным хитом. Если бы вам нужно было за минуту заинтересовать человека, который ни разу не смотрел это шоу, что бы вы ему сказали?

– "Предателей" называют детективным шоу, а для меня оно психологическое. По правилам, в начале игры нескольких участников тайно назначают "предателями", остальные становятся "верными". "Верные" ищут "предателей" и могут в этом полагаться только на интуицию. Это шоу о том, как люди проявляют себя в замкнутом пространстве, когда вынуждены постоянно делать выбор. До финала мне не хватило одного шага – я выбыла на последнем голосовании перед ним.

Мне все это было интересно еще и как драматургу. Когда пишешь пьесу, не нужно до мелочей придумывать, что должно произойти. Нужно создать персонажей, придать им характер и поместить в такие обстоятельства, которые заставят их действовать. Создать препятствия, конфликты – и дальше история начинает жить сама по себе. Персонажи как будто сами ведут тебя за собой. А теперь представьте себе целое шоу, где нет прописанного сценария. Есть только правила игры и заданные обстоятельства. А все остальное рождается прямо на глазах.

– Действительно нет сценария? Обычно даже в реалити-шоу, которые кажутся спонтанными, все жестко прописано.

– Да, сценария нет. Поэтому самое интересное не то, кто окажется "предателем", а то, как ведут себя участники, кого начинают подозревать, как защищаются и как пытаются докопаться до правды. Какие ходы делают, как блефуют, подозревают друг друга и пытаются перехитрить соперников.

Я, например, всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях, но здесь привычные ориентиры перестают работать. Самым болезненным моментом было, когда я убедила других участников выгнать игрока, которого считала "предателем". После голосования выяснилось, что он был "верным". Признаюсь честно, плакала даже не столько из-за него, сколько из-за того, что ошиблась – и эту ошибку увидели все. Быть перед камерами легко, когда у тебя все получается, когда ты остроумен и уверен в себе. А вот переживать свои слабости на глазах у миллионов – это оказалось для меня гораздо более сложным испытанием.

– То, что зрители с самого начала знают, кто "предатели", – это хорошо или плохо?

– Мне кажется, хорошо. Есть другие форматы, например шоу "Кто крот?" от тех же голландцев – оно близко по духу к "Предателям", но кто "крот", зрители не знают. "Предатели" устроены иначе. Здесь важно не столько знать, кто "предатель", сколько наблюдать, как люди играют. Это как в шахматах: вам ведь важно знать, кто играет белыми, а кто черными? Вот и здесь то же самое.

– После шоу вы стали больше или меньше доверять людям?

– Скорее, больше. Хотя и до этого в целом доверяла. Надо понимать, что это всего лишь игра. После проекта мы не стали хуже относиться друг к другу. Наоборот, многие подружились. Я же не перестаю доверять друзьям после того, как мы поиграли в "Мафию" или покер, правда? Но самое главное, чему меня научили "Предатели", – больше доверять интуиции. Например, я долго подозревала Аню Неплях, потому что она была очень уверенной, дерзкой. Но в глубине души никогда не чувствовала, что она "предательница". Просто не прислушалась к себе.

– Если вас пригласят в новый сезон, согласитесь?

– С удовольствием. А еще лучше – если бы когда-нибудь сделали сезон с самыми яркими участниками предыдущих лет. Хотя я уже шутила с продюсерами, что хочу вернуться в качестве ведущей (смеется). На самом деле это один из лучших опытов в моей жизни. Кастинг длился почти четыре месяца. Звонки, анкеты, новые собеседования, разговоры с разными редакторами... После участия в "Кто хочет стать миллионером?" меня начали активно приглашать в разные шоу, но большинство из них мне были неинтересны. А вот когда я узнала о концепции "Предателей", подумала: "Ух ты, вот это я хочу!".

Финальное собеседование длилось около трех часов. Продюсеры и психолог специально выводили меня на разные эмоции, потому что хотели понять, как я буду вести себя в кадре. После этого разговора я была уверена, что меня взяли. Подписала документы, вернулась домой и всем своим близким сказала: "Все, я еду". Прошло три недели, и вдруг пришло сообщение: "Поздравляем, вас отобрали". Я тогда подумала: "А до этого что было?" (смеется).

Это шоу очень изменило меня. Я увидела свои страхи, внутренние блоки и, мне кажется, смогла их преодолеть. После "Предателей" я по-другому стала воспринимать себя, свою работу, собственные ошибки. Стала больше себе позволять, меньше себя ругать. Мне кажется, именно после "Предателей" я стала смелее двигаться вперед в карьере. Я понимала, что такой проект точно повысит мою узнаваемость, и это стало одной из причин, почему я согласилась. Ожидания оправдались: люди до сих пор узнают меня на улице, признаются, что болели за меня. На концерты стало приходить больше зрителей. Теперь в новом стендапе я даже шучу о съемках, и стоит только упомянуть "Предателей", как из зала слышу: "Мы смотрели!".

– Весто, когда читаешь вашу биографию, создается впечатление, что вы вообще не боитесь менять жизнь. Более десяти лет работали в рекламе, запускали кампании для крупных брендов, затем Театр кукол, начали писать пьесы, занимаетесь стендапом, ведете подкаст. Каждый раз вы как будто начинаете новую профессию. Что заставляет вас постоянно выходить из зоны комфорта, а не оставаться там, где уже все получается?

– На самом деле это не были разные профессиональные повороты. Для меня все это – одна профессия, просто разные способы работы с текстом. В театр я вообще попала случайно. В конце 2021 года провалился проект, в котором я работала PR-директором. Мне не заплатили, я осталась без работы и у меня появилось много свободного времени. Тогда подруга предложила помочь Театру кукол с соцсетями. Сначала это был SMM, потом я стала ассистенткой директора, а впоследствии — руководительницей литературно-драматургического отдела. Потом пошла на курсы драматургии и написала первую пьесу, которую поставили в Луганском драматическом театре (на тот момент он уже находился в Северодонецке). После этого у меня были и другие постановки, есть несколько незавершённых пьес, но пока они ждут своего часа, потому что я работаю над книгой.

Ко мне обратилось издательство и предложило написать роман. Обычно авторы сначала пишут рукопись, а уже потом ищут издателя. А здесь все наоборот – редактор сама меня нашла. Я предложила несколько идей, но в издательстве ответили: "Всезамечательно, но мы хотим романтическую комедию. Вы же комик". И теперь именно ее и пишу. Вот после нашего разговора продолжу работать над рукописью.

– Театр кукол у многих ассоциируется исключительно с детской аудиторией, но ведь это не так?

– Совершенно верно! На постсоветском пространстве кукольный театр в основном воспринимают как детский. На самом же деле в мире он давно является полноценным театром для любой аудитории. Более того, театр кукол – одна из древнейших театральных форм. Именно с вертепов и уличных представлений фактически начинался театр. С помощью кукол высмеивали власть, чиновников, общественные пороки. Кукла позволяла говорить на острые темы без страха, поэтому изначально это было искусство именно для взрослых.

Почему же театр кукол так любят дети? Потому что ребенку гораздо легче поверить кукле, чем взрослому актеру. Но эта магия действует и на взрослых. Куклапозволяет создать на сцене любой мир: полететь на драконе, отправиться в космическое путешествие или оживить фантастических существ. В обычном драматическом театре, а зачастую и в кино, для этого требуются огромные бюджеты, а театр кукол может сделать это благодаря сценической условности.

Именно поэтому во всем мире существует огромное количество спектаклей для взрослых с использованием кукол. Достаточно вспомнить масштабные постановки с гигантскими куклами или сложными механизмами. Киевский академический театр кукол также давно работает в этом направлении. Когда я пришла туда, в репертуаре уже был спектакль для взрослых "Оскар и Розовая дама", и таких постановок становилось все больше. Я уже не работаю в театре, но до сих пор очень люблю его репертуар. Прежде всего рекомендую "Энеиду". Возможно, я необъективна, потому что сама написала инсценировку, но действительно ею горжусь. Мы сознательно оставили самые сильные эпизоды произведения, и получилась масштабная постановка: на сцене почти вся труппа – около 25 актеров, огромные маски, ходули, боевые сцены. Это спектакль не только для подростков, но и для взрослых.

Очень люблю и "Синюю птицу". Формально это семейный спектакль, но взрослые воспринимают его совсем иначе. Если вы читали Метерлинка, то знаете, сколько там философских смыслов, ностальгии и размышлений о человеческой жизни. Сейчас театр готовится к своему сотому сезону, и спектаклей для взрослой аудитории станет еще больше. В частности, ставят "Черную пантеру и белого медведя" Владимира Винниченко, приглашенный французский режиссер работает над "Алисой в Стране чудес", а в репертуаре уже есть камерная пьеса "Украденное счастье". И знаете, что интересно? Даже на детских спектаклях взрослые смотрят на сцену не менее увлеченно, чем дети. Я видела это много раз. В этом и заключается сила кукольного театра: он одинаково работает и для шестилетнего ребенка, и для взрослого человека. Например, "Три поросенка" в театре идут уже около 27 лет – и каждый раз аншлаги.

– Интересно, Веста – это ваше настоящее имя?

– Настоящее. И самое смешное, что родители не вкладывали в него никакой символики. Уже потом все начали рассказывать, что Веста – это римская богиня, но они этого не знали. У нас дома был маленький орфографический словарь. И почему-то в конце, кроме самого словаря, был список имен. Папа просто листал его по алфавиту, дошёл до буквы "В", увидел имя "Веста" и сказал: "Мне нравится. Так и назовем". Когда родители пошли регистрировать меня, им ответили: "Такого имени не существует". А они говорят: "Как это не существует? Вот оно есть в словаре". Сбегали домой, принесли. Сотрудницы пошли в подсобку, вынесли свой огромный справочник с именами, долго листали и в конце концов нашли там "Весту". Меня зарегистрировали.

Я люблю свое имя. Его легко запоминают, и мне это нравится. Как-то одна знакомая сказала: "Наверное, твой папа тебя не любил". Я рассмеялась. На самом деле все наоборот – мне очень повезло.

– Вместе с мамой – психотерапевтом и сексологом Юлией Варданян – вы ведете подкаст "Я спрошу у мамы". Расскажите немного о ней.

– Все почему-то думают, что моя мама – еще и мой психотерапевт. Я всегда смеюсь: "Нет, я хожу к своему психотерапевту". Как психолога я могу оценивать маму только по словам ее клиентов. Она никогда не рассказывает, кто к ней обращается, зато люди сами иногда говорят: "Я клиентка твоей мамы". И я видела, как после терапии они действительно меняли свою жизнь. Но больше всего она повлияла на меня даже не как психотерапевт, а как человек, который жил рядом. И мама, и папа – психологи. Папа, правда, не практиковал, но благодаря им я с детства хорошо разбираюсь в психологии. Знаю разные подходы, понимаю, как выбирать психотерапевта, какие могут быть риски. Сейчас психология стала очень популярной, и это, с одной стороны, хорошо. Но в то же время настораживает, потому что все больше людей после нескольких коротких курсов начинают называть себя психологами. А в Украине до сих пор нет единой системы сертификации.

Кроме того, психотерапия требует не только знаний, но и опыта, ответственности и постоянного обучения. К сожалению, в соцсетях сегодня можно встретить немало так называемых экспертов, которые дают стереотипные или даже вредные советы. Хотя, конечно, есть и много действительно сильных специалистов. Я не говорю, что моя мама – единственный хороший психолог. Но мне очень нравится ее подход. Мы можем взять любую тему, даже ту, которую, кажется, уже обсудили со всех сторон, и она почти всегда предложит неожиданный ракурс.

– Вы с мамой очень откровенно в своих программах говорите даже о сексе. Создается впечатление, что между вами абсолютное доверие. Так было всегда? Мама была для вас прежде всего подругой?

– Я бы не сказала, что мама всегда была моей подругой. Наоборот, когда ребенок маленький, ему прежде всего нужны родители, а не друзья. Родители должны устанавливать границы, оказывать поддержку, обеспечивать безопасность, быть взрослыми, на которых можно опереться. Если они слишком рано становятся друзьями, это не всегда хорошо. Но отношения меняются с возрастом. Мне скоро 40, маме – 63. И если оставаться только в модели "мама – дочь", то общение постепенно обедняется. Поэтому мы сознательно развиваем другой уровень отношений. Любим обсуждать книги, психологию, жизненные ситуации, вместе делаем подкаст. Что касается секса, то здесь тоже есть четкие границы. Мы легко говорим об этом как о явлении, потому что не считаем эту тему постыдной. Но никогда не обсуждаем мой секс. Я не прихожу к маме рассказывать о своих любовниках. Это табу.

– Сегодня публичность почти всегда означает еще и хейт. Вы рассказывали, что после одного сольного концерта, на котором вышли на сцену в платье с глубоким декольте, из-за злобных комментариев о вашей груди плакали два месяца. Как вам удалось научиться защищаться от таких вещей? Или до сих пор больно, когда читаете оскорбления?

– Сейчас уже нет. Но раньше было просто ужасно, особенно когда комментировали внешность. Тощая, старая, грудь не такая… Чего только не писали. Я могла часами стоять перед зеркалом и думать: "Со мной что-то не так?" Я чуть не сделала пластическую операцию из-за хейта. Мы часто говорим с коллегами об этом: когда ты становишься публичным человеком, хочешь, чтобы тебя замечали. Но не осознаешь, что вместе с вниманием приходят и эти злобные комментарии. А мне почему-то казалось, что на меня будут смотреть только добрые глаза...

Помогло то, что я не замалчивала свои переживания. Говорила об этом с мамой, писала в соцсетях, а позже вынесла в стендап эту историю с грудью. Я вообще верю, что комедия — это способ прожить и превратить сложный опыт в нечто, что уже не имеет над тобой власти. Самое сложное в таких ситуациях — не понять разумом, что мнение случайных людей не должно влиять на твою самооценку. Это мы все и так знаем. Самое сложное — действительно в это поверить. Мне, например, совсем не помогает объяснение: "Они пишут это, потому что самим плохо". Честно говоря, мне всё равно, почему человек оставляет оскорбительный комментарий.

Дело в том, что наш мозг реагирует на оскорбительные слова, даже когда мы понимаем, что они несправедливы или неправдивы. Это подтверждают и исследования. Если человеку сначала сказать: "Сейчас я буду лгать", а потом начать его оскорблять, мозг воспримет эти слова как атаку. Поэтому злиться или обижаться из-за хейта – нормальная реакция. Был даже период, когда я специально тренировалась в том, чтобы выводить таких людей из себя. А я, если захочу, могу очень больно ударить словом. Хватает для этого и ума, и остроумия. Мама называет это "выгулять свою психопатическую часть". А потом поняла: зачем читать тысячи комментариев под видео с миллионом просмотров? Что я хочу увидеть? Конструктивной критики там не найдешь. Для этого у меня есть референтная группа – люди, мнению которых доверяю. И для меня это лучший показатель.

– Кстати, мы говорили об этом с Виктором Гевко, руководителем "VIP-Тернополь", когда они запускали своё шоу на Новом канале. Я тогда спросила, не боятся ли они неудачных шуток, ведь иногда можно нечаянно перейти черту и оказаться в центре скандала. Он рассказал, что перед выходом каждого выпуска они показывают материал специальной группе, которая помогает оценить, не является ли какая-то шутка потенциально проблемной.

– Это очень правильный подход. По сути, это и есть фокус-группа. Кстати, у меня с этим связана интересная история. В "VIP Тернополь" ведь есть Тарас Стадницкий – тот самый Володька. Мы не были знакомы, хотя вращаемся в одной профессиональной тусовке. И вдруг он написал мне в Facebook: "Сидел с друзьями, они сказали, что в Украине нет хорошего стендапа. Я показал им ваше выступление – и они взяли свои слова обратно". Мнебыло невероятно приятно. Самое смешное, что я сама почти не смотрела "VIP- Тернополь". В моей голове они почему-то стояли в одном ряду с "Дизель Шоу". А потом мы с Тарасом начали общаться, заговорили о книгах – он тоже пишет. Показал свои тексты, и я была поражена. Это очень тонкий, чуткий человек. Если почитать его посты или рассказы в Facebook, это действительно качественно. Я ему написала: "Боже, читаю, ну это прямо мед мне на душу". После этого подумала: надо все-таки посмотреть "VIP-Тернополь". Мы включили с мужем – и я снова была удивлена. Да, это простой юмор, но он добрый, без унижения.

– В контексте "Дизель Шоу" упоминается один из промороликов, в котором звучала шутка: "Это ТРЦ". – "Да-да, главное, что не ТЦК". И почему-то это было совсем не смешно.

– Сейчас будет небольшой экскурс в теорию комедии. Вы говорите: "Это не смешно". А я отвечу: смешно. Потому что любая шутка имеет определенную структуру, и здесь она работает. Другой вопрос – кому смешно. Если шутка вызывает смех у своей аудитории, то как шутка она сработала. Но мне, кстати, тоже не смешно. Потому что мы знаем о проблемах с ТЦК, о сложностях мобилизации, о том, как эту тему использует российская пропаганда. Поэтому у нас такая шутка не вызывает смеха. Но для аудитории, на которую она рассчитана, она работает. Моя претензия к таким шуткам в другом: они безответственны. Фактически подигрывают нарративам пропаганды врага. И это уже вопрос не юмора, а ответственности комика.

Мы часто спорим с коллегами, является ли смех главной целью комедии. На мой взгляд – нет. Смех – это лишь инструмент. Если комик готов сказать или сделать что угодно, лишь бы рассмешить зал, он становится рабом аудитории. Когда именно аудитория начинает диктовать, над чем и как шутить, постепенно снижается уровень критического мышления, вкуса и требований к качеству. И это влияет уже не только на комедию, но и на кино, музыку и культуру в целом.

Я убеждена, что у каждого отдельного человека вкус лучше, чем у толпы. Мы с вами можем быть очень придирчивыми, но если окажемся на площади, где тысячи людей восторженно смеются над какой-то шуткой, то, скорее всего, тоже поддадимся этой атмосфере. Это обычный психологический механизм. Именно поэтому комику так важно чувствовать меру. Да, он должен понимать свою аудиторию, слышать её запросы. Но это не значит, что ради смеха можно говорить что угодно. Комик отвечает за то, что транслирует со сцены.

У моей аудитории тоже есть свои ожидания. Например, у нас есть книжное шоу, и зрители хотели бы, чтобы мы читали, скажем, порнолитературу. А мне, возможно, интереснее говорить о другом. В то же время я понимаю, что тексты о сексе нередко вызывают больше смеха и лучше работают на публику. То есть в определенной степени ты все равно идешь навстречу. Но в то же время, на мой взгляд, аудиторию нужно понемногу воспитывать. И здесь возникает другая проблема: если проект коммерческий, то за попытку поднять планку или изменить вкусы зрителей ты почти всегда платишь собственными деньгами. Потому что как только люди перестают смеяться над привычными шутками, они часто перестают покупать билеты.

– А как вы относитесь к ситуации с шуткой Ольги Мартыновской в интервью Маше Ефросининой? Она, похоже, просто хотела эмоционально рассказать историю, вряд ли действительно перебрасывала котят через дом.

– Это, на мой взгляд, редакторский просчет. Ведь главное здесь то, что это была запись, а не прямой эфир. Вы же журналистка, прекрасно знаете, как создается любой продукт. В процессе есть несколько контрольных точек. Первая – когда вы готовите вопросы. Вторая — во время самого разговора. Если гость неудачно формулирует мысль, можно остановить запись и уточнить: "Вы действительно имеете в виду, что бросали котят через дом?" И если он отвечает: "Да нет, конечно. Это просто семейное выражение, так бабушка говорила", – уже есть возможность объяснить, о чем на самом деле шла речь.

Затем есть еще одна контрольная точка – монтаж, когда команда просматривает запись. Поэтому первый вопрос у меня именно к Маше Ефросининой и ее команде. Неужели никто не понимал, что эта фраза может вызвать столь сильную реакцию? Там же работают не случайные люди. Поэтому мне сложно поверить, что этот фрагмент попал в финальную версию случайно. По крайней мере, кто-то должен был задать вопрос: "А не станет ли это проблемой после публикации?" Если такого вопроса не возникло – это странно.

Я думаю, что даже если бы Ольга Мартыновская потом начала объяснять: "Да нет, я имела в виду совсем не это", – было бы уже поздно. Посмотрите, как сегодня работает клиповое мышление. Люди видят один фрагмент, кто-то вырезает самый громкий кусочек, он разлетается по соцсетям, и 90% аудитории уже не пойдет смотреть полное интервью или выяснять контекст. Широкая публика не обязана тебя беречь. Ее задача – поймать на ошибке и, образно говоря, забросать камнями. Поэтому нельзя рассчитывать, что аудитория сама додумает правильный контекст или будет к тебе снисходительной. Об этом нужно думать самому.

– Почему, на ваш взгляд, до сих пор популярны "Квартал 95" и "Дизель-шоу", которые не раз попадали в скандалы из-за неуместных шуток?

– Чувство юмора у всех разное. Это как со вкусами: кому-то нравится сладкое, кому-то – соленое. Вы же не скажете человеку, что у него нет вкуса, только потому, что его предпочтения не совпадают с вашими. С юмором то же самое. Другой вопрос – откуда берется этот вкус. Чувство юмора формируется еще в детстве: тем, как шутили в семье, что было нормой в окружении, какие книги читали. Я, например, недавно поняла, что почти все мои любимые детские книги были английскими — "Ветер в ивах" Кеннета Грэма и так далее. И подумала: это многое объясняет в моем чувстве юмора.

Но есть еще одна вещь, которая влияет на наше чувство юмора – наш жизненный опыт и убеждения. Например, если вы слышите шутку про "тупую блондинку" или о том, что все мужчины обязательно изменяют, а в вашем мире все не так, то вам не смешно. Вы видите не шутку, а опасность стереотипов. То, что люди продолжают смеяться над выступлениями "Квартала 95" и над шутками ТЦК "Дизель-шоу", объясняется тем, что в их системе координат они не вызывают сопротивления.

Растут поколения людей, которые с детства слышат анекдоты о "тупых блондинках", "глупых женщинах" или представителях определенных групп. Апотом мы удивляемся, почему эти стереотипы живут. А ведь они – самый простой материал для шутки. Это готовый контекст, который мгновенно узнают. Достаточно сказать: "Заходит блондинка в бар…" – и зритель понимает, чего ожидать. Гораздо сложнее не повторять стереотип, а переосмыслить его, сломать ожидания. Такой юмор нравится меньшему количеству людей, а это означает риск потерять часть аудитории. Далеко не все комики готовы на такое.

– Ваш коллега по юмору Фима Константиновский рассказывал нам, что, переходя на украинский язык в стендапе, очень боялся потерять скорость реакции: что не сможет так же мгновенно шутить и парировать. У вас такого страха не было? Если ваш родной язык всегда был украинским, вопрос снимается.

– Нет, моим родным языком был русский. Я родилась в Харькове и впервые услышала, как человек говорит на украинском в быту, где-то в 15-16 лет. Уменя пестрая семейная история. Часть семьи вообще не из Украины. Бабушка по материнской линии из Мордовии, их семью в свое время раскулачили, они жили на Дальнем Востоке. Дедушка вырос в Армении: его мама была русской, которая там вышла замуж. Поэтому по этой линии семья точно не украинская.

По отцовской линии все иначе. Гунченко — это казацкая фамилия. В семье рассказывали, что мой прадед говорил на украинском, хотя я его уже не застала. Моя бабушка говорила по-русски, но уже во взрослом возрасте я поняла, что в ее речи было очень много украинизмов. Она говорила "репнув", "буряк" и много других слов украинского происхождения.

Я знала украинский с детства. Когда мама еще училась в школе, ее родители могли отказаться от изучения украинского, но бабушка сказала: "Зачем?" Маме очень нравился украинский, дома были книги на этом языке. Потом, в 16 лет, я поступила в Могилянку, где украинский был естественной средой. То есть языком я владела, но в повседневной жизни еще долго говорила по-русски. Если сейчас просмотреть мои старые посты в соцсетях, это видно. А вот примерно с 2018 года полностью перешла на украинский. А когда пришла в стендап, даже не возникало мысли шутить на русском. У меня даже была такая внутренняя привычка: как только на меня направляли камеру, я автоматически начинала говорить на украинском. Другое дело, что в свое время мой украинский был довольно академическим. А теперь, чем больше я на нем общаюсь, тем больше он "замусоривается". И меня это не пугает, потому что живой язык всегда сильнее правил.

Читайте также на OBOZ.UA интервью с телеведущим Юрием Горбуновым: как он заманил Шона Пенна в свой фильм, почему ссорится с Бокланом и что на самом деле происходит в браке с Осадчей.

Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и Viber. Не ведитесь на фейки!