Литературный конкурс. Победа

В дневниковых записках за 200* год обнаружился кусок, начинающийся словами: «В ночь на 19 мая – поразительный сон…» Далее в том моём компьютерном файле торопливо набросано, сон описан…

Однако к той записи необходим в одну фразу комментарий, проясняющий его связь с реальностью, которая такова, что в годе Ч. есть мемориал Холм Славы (со скульптурой Матери Родины и барельефами воинов), сооружённый на месте взорванного Троицкого собора, под которым при взрыве уцелел склеп, о котором знало всего несколько человек и который при новом строительстве было решено оставить как есть.

…Ярко и солнечно – звонкая весна. Все пространства земли – газоны и палисадники – покрыты искристыми травами; кусты и деревья – клейкой листвой; распустились – как бы взорвались от радости – маленькие жёлтые солнца одуванчиков, небо – всеохватно голубое... Я на площади Славы, вокруг праздничное многолюдье; плотное, густое движенье народа; всё это одновременно похоже и на Пасху и День Победы. Но радости нет во мне, я томим тяжёлым и мучительным: мне откуда-то ведомо, что в Холме, в склепе, сосредоточено нечто, от чего зависит не только жизнь вокруг, не только сам дальнейший путь человеческой истории, но и судьба всего, Господи помилуй, космоса! Я знаю, что любопытства ради кто-то прежде уже пытался проникнуть внутрь склепа, но это плохо для него кончилось. Теперь в подземелье у каменных плит гроба оказались двое: немолодой мужчина (мне известно, что это некий генерал), второй – молодой, богатырского вида, плечист и золотокудр. Я пробрался в катакомбы под Холм позже них, пройдя через стальные дверцы (в действительности таковых на Холме несколько). И вот – я вижу их впереди, как бы в туннеле, я приближаюсь к ним и знаю, что генерал уже произвёл некие магические действия, пробормотал заклинания, чтобы могила открылась. Теперь, совершив положенное, он замер в ожидании – вот-вот сдвинутся плиты. А вид у златокудрого богатыря был удручённый, словно б он спешил сюда и не успел совершить то, ради чего явился; замер в оцепенении.

 Я знаю, что внутри склепа уже нет останков – в неведомое время и по неизвестным мне причинам произошла подмена. С тех пор там сокрыта и обитает некая сущность зла. В искривлениях сна мне представилось, что эта сущность как бы Гитлера! Там, под каменными плитами угадывалась – как тяжёлая жидкая смола – чёрная клокочущая масса. Очевидно, что она была чувствительна и, вероятно, разумна, потому что активно реагировала на поведение людей у Холма. Почему-то я как будто видел (чувствовал) людей снаружи, они широким потоком омывали вогнутую дугу мемориала, оставляя цветы в бронзовых складках барельефов, на оружие, у ног, на именах. Тёмная сущность, реагируя на какие-то неведомые мне настроения у Холма, то выбрасывала гулко пузыри газов из глубин, то закручивалась тугой массой в спирали, то вдруг спокойно пошевеливалась волнами… Это была сатанинская, Господи помилуй, сила! Люди, находившиеся у подножия, об этом не догадывались, они, оставляя цветы, не знали о подмене, уверенно считая, что здесь покоятся воины, положившие души свои за Отечество своё. Но для темной сущности это незнание никакого значения не имело. Когда я приблизился к склепу, тяжёлые каменные плиты его вдруг со скрежетом раздвинулись, и тут же из бездны взмыла победоносно в высоты расширившееся пространства Холма – почему-то не вырываясь наружу – чёрным и, кажется, безглазым змеем, эта сущность. Я в ужасе, пронзившем меня, дабы спастись, стоя у края клокочущей жижи, совершенно позорно провопил ей: «Хайль!..» Казалось, что это может спасти меня. Но при этом всё во мне вдруг взбунтовалось против этого моего малодушия, вспенилось, как если б сода попала в кипящую живую воду, мне стало непереносимо тошно от самого себя. В это мгновение в пространство Холма снаружи влетел букетик из двух гвоздик – красной и розовой. Он должен был упасть к раскрытым плитам. Сила бездны, витающая где-то в тёмной близи, только этого, кажется, и ждала. Именно этого ей и недоставало, чтобы окончательно оказаться победной. Но я этого пока не знал. Я, в гневе на себя, за свой ужас, который повелел мне приветствовать бездну, изловчился, на лету подхватил букет, вцепился в коленчатую тонкость его стеблей, и в тот же миг – будь что будет! – вышвырнул цветы наружу. Гвоздики вылетели к свету (для меня далёкому, лишь ощутимому, под небо солнечное весеннее), и упали на чьё-то в бронзе отлитое имя. Этим – я точно знал – я снял с себя позор. Но этим и разрушил – как тут же и понял – торжество сущности, она вдруг с воем, так и не вырвавшись из простора Холма, смерчем вернулась во гроб, камни с грохотом сдвинулись плотно.

И вот мы – я и золотокудрый богатырь – пройдя через тёмные пространства, выбрались наружу – к солнцу и небу. У подножья Холма, среди людского движения, кто-то, стоя на коленях, молился, глядя на нас. Всё вокруг кипело бездумной радостью. Мне очень хотелось хоть кому-то поведать: «Вы знаете, что происходит!!? Знаете, что там внутри!..» Но никто и не думал меня слушать. Я спустился с холма по тропинке и оказался в толчее народа. Тут я увидел группу священнослужителей – в сверкающих красных и расшитых золотом – пасхальных облачениях; были там архиереи и сам Патриарх, узнал я и своего знакомого златокудрого богатыря, на нём теперь было праздничное облачение дьякона. Откуда-то зазвучала старинная музыка, где-то скоморохи ударили в бубны; загудели рожки, зазвенели перебором гусли. В толпе я разглядел ладно пляшущего, уже переоблачившегося в простую одежду (фиолетовая рубаха в белый горох), моего знакомого богатыря. Он вдруг что-то озорно и балагурно – к общему восторгу – пропел (слов из-за шума я не разобрал) и, продолжая всё ещё пританцовывать, серьёзнея лицом, встал в ряд с такими же, как он, богатырского сложения людьми. Мне увиделось, что это русские воины разных времён! Ух, ты!..

Вокруг всё ликовало: Победа! Словно б все люди вокруг ощущали, как и я, огненно-раскаленную свежесть этого слова.