Он по-солдатски сурово завещал: Берегите. Берегите!

4.1т

Он по-солдатски сурово завещал:

Берегите. Берегите!

Он был Поэт. Он родился поэтом. Видимо, по велению неба. Словно о нем Высоцкий написал: "Он был чистого слога слуга". И еще Высоцкий: "Ни единою буквой не лгу". Это о себе. И это о нем. У обоих поэтов много общего. Помните, как Высоцкий шел по одной из улиц Набережных Челнов? Из каждого окна гремел его голос. Бард чувствовал себя триумфатором. Он шел как Спартак, как гладиатор, победивший в смертельном бою. Хотя там, наверху, его не замечали в упор. Его травили постыднейшим образом: ни званий, ни членства в творческих союзах, ни публикаций стихов, ни даже концертных афиш. За что? Оказывается, за то, что "…спины не гнул, прямым ходил", за то, что "нарушил тишину, хрипит на всю страну". И, видите ли, доказать хотел, что "в колесе не спица".

Наш герой из той же когорты:

Я не мечтаю о награде.

Мне то превыше всех наград,

Что я овцой в бараньем стаде

Не брел на мясокомбинат.

Это лейтмотив. Творчества и жизни:

Я сроду не бывал в продаже…

Нет, на меня не выбит чек.

Впрочем, сегодня мы не о Владимире Высоцком. Наш герой не москвич, не потомственный интеллигент и не дворянских кровей. В детстве растерянный отец, глава бедного семейства, все переживал о младшеньком: нужно показать его докторам, да не знал каким. В их местечке медицинских светил не водилось. Где это видано: ребенок целый день что-то лопочет, похожее на стихи. Ведь никто ему книг не читал. Он начал сочинять сам уже тогда, в детстве. Потом он писал так, что мир сперва замер, а затем – вздрогнул. Он писал так, что даже за один стих шестидесятилетний Константин Федин, не зная его лично, готов был поставить этому поэту памятник при жизни. А Илья Эренбург, словно извиняясь: "…Слуцкого не печатают… Мартынова… Вот и Вас…"

Да, его не печатали. Кто-то из литераторов горько съязвил, что нашего поэта просто-напросто "посадили в консервную банку". Ведь он писал исключительно "в стол". Правда, утешал себя:

Не жди ни похвал, ни посул, ни подмог:

Ты - сам себе лошадь и сам себе – Бог.

Его игнорировали, его унижали, на его творчество писали убийственные рецензии "карманные" критики. Но он не склонял головы:

Мне не нужны стихов потоки.

В другом желанье я окреп:

Рождайтесь вы, рождайтесь строки,

Необходимые, как хлеб.

Поразительное мужество, невиданная стойкость. Ведь его выстраданные строки, рожденные кровью солдата и потом поэта, всего лишь "строки - арестанты". Он тонкий лирик:

Веселый ветер струнами играет над тобой.

О чем, березка юная, в ответ шумишь листвой.

Но ветру верить можно ли?

Он - парень озорной, гуляет меж березками-

То к этой, то к другой.

И ты, зеленокудрая, упрямо смотришь ввысь.

Такое целомудрие - хоть в пояс поклонись.

С.Я. Маршак, говорят, не был щедр на комплименты. Но три часа кряду слушал его стихи и признал: "Вы - поэт милостью божьей".

Ну и что? Он написал поэму "Военком". Сильную, патриотическую вещь. Она понравилась десяткам именитых поэтов. Владимир Солоухин хвалил. Ярослав Смеляков был от нее в восторге и даже прослезился. Но ни "Литгазета" К. Симонова, ни журнал "Дружба народов" С.Баруздина не опубликовали. На Родине, в Украине, тоже никто не обрадовался земляку поэту, талантливо рассказавшему о событиях гражданской войны. Он получил феерически издевательский ответ из журнала "Советская Украина": "Историческая тема журналом исчерпана. Возвращаться к ней в ближайшее время редакция не намерена."

Потом, в хрущевскую оттепель, поэма едва не появилась в "Правде". Она уже стояла в макете очередного номера. Но редактор отдела попросил "убрать одну мелочь" – вот ту самую мечту военкома:

Будет та страна – родная мать

Украинцу, русскому, еврею…

Кто ж его посмеет притеснять – разве контры да злодеи?!

Поэт не пошел на сделку с совестью. "Наотрез, - как пишет его вдова, - отказался изымать с поэмы гвоздевое четверостишье". И поэма слетела с полосы.

И так с ним было всегда. Израненный, контуженный, инвалид войны ІІ группы, он был именно из тех, кто не прогибался, "прямым ходил" и глаз от правды не отводил. И потому самый "гуманный и народный строй", который именовал себя Советской властью, был к этому поэту беспощаден и жесток. Песня на его стихи гремела над планетой, а он оставался в безвестности и долгие десятилетия прозябал в бедности, граничащей с нищетой. Его держат на этом свете потрясающая сила воли, любовь к поэзии и жене Татьяне. Бессонной ночью он напишет:

Ни за что не поддамся тоске,

Не сломить меня злу и невежеству.

А как же иначе? Ведь:

Раненый, контуженный отставной солдат

Я с моею суженной нищий да богат.

Он написал стихи, которые были положены на музыку и потрясли мир. Даже в переводах с русского на японский, немецкий, английский, итальянский… Он хотел их напечатать в "Правде". Категорический отказ. Но чудо случилось: в газете "Труд" их оценили и опубликовали. Вано Мурадели написал музыку. Писал ноты и… плакал. Мурадели плакал! А "генерал советской песни" поэт Лев Ошанин решил, что это мракобесные стихи. Где это видано, что "мертвые строятся в шеренги"? Вано Ильича пожурили и посоветовали быть более требовательным к текстам. И Всесоюзное радио пело другие гимны. А потом был Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Вене. И его песня там прозвучала впервые в исполнении хора студентов Уральского университета. Это была победа! Песня начала свое великое шествие планетой. Ее слова заставляли миллионы людей плакать и гордиться, становиться мужественней и сильней, благородней и миролюбивее. Это был гимн Миру и Человеку, проклятье войне и фашизму. В Париже знаменитый советский бас Артур Эйзен вынужден был трижды "на бис" исполнять эту песню. В Москве она звучит в исполнении хора "Японии поющие голоса". В том же Париже к руководству Ансамбля песни и танца Советской Армии подошел пожилой француз с влажными от слез глазами. Через переводчика сообщил, что взволнован и растроган до глубины души и хочет от себя лично преподнести автору слов подарок – легковой автомобиль. Но тут как тут, словно из-под земли, явился человек с непроницаемым лицом: "Мсье не должен беспокоиться. У советского писателя есть все необходимое."

Ох, и наврал, как бесстыже наврал кагэбист. Автор слов знаменитой песни даже не был членом Союза советских писателей – его туда упорно не принимали. Он был автором строк- арестантов, жил в бараке с печным отоплением, без водопровода, с удобствами в ста метрах от дома. "Хрущевка" светила ему лишь через многие годы.

А песня звучала. Гремела! И стихи он писал не только лирические и гражданские. В нем был заложен и мощный талант сатирика. Его эпиграммы отточены до кинжального блеска:

Он пьесу написал "Про то",

Потом большой роман "Про это",

Затем отчет: "Как ехал где-то",

Он мог, конечно, стать поэтом,

А получился так… никто.

Или:

Он от рожденья был горбат

И в том ничуть не виноват,

А что стихи его "горбаты" -

Так в том евреи виноваты.

А многим ли хватило дерзости, чтобы позволить себе такое о всесильном Суслове:

Ох, до чего же век твой долог

Кремлевской банды идеолог –

Глава ее фактический

Вампир коммунистический.

Этот сильный, несломленный человек, который претерпел все – безвестность, тяжелую фронтовую инвалидность, глумление государства, издевательства издательств и редакций, нечасто мог радоваться. Однажды с женой он гулял в Измайловском парке. Поравнялись с молодой мамой. Ее кроха весело щебетала: "Белегите мил! Белегите мил!" Глаза поэта предательски заблестели...

А теперь вспомним. Советское телевидение и радио, сцены помпезных Дворцов культуры и убогих деревенских клубов, знаменитейшие голоса исполнителей этой песни. Везде звучало одно: "Вано Мурадели. Бухенвальдский набат". А где автор слов? А кто стихи написал? Неужели композитор Мурадели?! Никто не задумывался. Правда, один раз "задумались". Это было в 1963 году. Случилось необыкновенное, уникальное событие: песню выдвинули на соискание Ленинской премии. Но… Вдруг… Вы угадали: фамилию Соболева вычеркнули. А без поэта нет песни… Кого же представлять?

Грампластинки с "Бухенвальдским набатом" выходили миллионными тиражами. Над планетой Земля звучали как призыв, как заклинание, вещие слова: "Берегите мир! Берегите мир!". Но поэта так и не было. Песня жила сама по себе с одним композитором. Хотя Соболев жил и творил. В бедности, в болезнях, в страданиях и мучениях. Но он был неугоден партии, властям, государству. И не в меньшей мере поэтам-завистникам: всякого рода подпевалам и аллилуйщикам, халтурщикам и кликушам. За то, что беспартийный. За то, что еврей. За то, что честен. За то, что не славил палачей и не хулил отважных.

Имя этого поэта, умершего в безвестности – Исаак Владимирович Соболев. Место рождения г. Полонное (теперь Хмельницкая область). Его псевдоним Александр Соболев стал известен не так уж давно. Ему ничего не простили тогда. Ему не возвращают долгов теперь. Его вдова русская женщина Татьяна Михайловна Соболева, чтобы издать "строки - арестанты" мужа, продала свою трехкомнатную квартиру и переселилась в однушку. Она четыре раза обращалась к президенту Путину с просьбой установить в парке Победы на Поклонной горе рядом с памятником жертвам концлагерей плиты с текстом "Бухенвальдского набата". Первые три письма Путин "не заметил". Четвертое его канцелярия переслала в Московскую гордуму. Та единогласно постановила: отказать.

Они могут приказывать – отказывать, разрешать – запрещать. Они могут прибить, искалечить. Даже убить. Но они не властны над вечными строками:

Люди мира, будьте зорче втрое,

Берегите мир! Берегите мир!

Присоединяйтесь к группе "Обозреватель" на Facebook, следите за обновлениями!

Наши блоги

Последние новости

Загрузка...