Украина очень богата полезными ископаемыми, но быстро разбогатеть не удастся: замминистра экономики Перелыгин о том, распродадут ли страну иностранцам

Украина обладает одними из крупнейших в Европе запасами критически важных минералов – в частности, графита, титана, лития, урана и циркония. Однако одного лишь их наличия недостаточно не только для мгновенного обогащения страны, но и для преобразования этих ресурсов в реальные инвестиционные проекты.

Причина проста: многие украинские геологические данные собирались еще в советское время, поэтому сегодня их необходимо обновлять, проверять и оценивать в соответствии с современными международными стандартами. К этому добавляются военные риски, высокая стоимость капитала, сложность страхования крупных промышленных объектов и длительные сроки подготовки горных проектов.

О перспективах украинских критически важных минералов, подготовке месторождений к приходу иностранных инвесторов, страховании военных рисков, а также о том, что сейчас происходит с соглашением о редкоземельных минералах с США, OBOZ.UA беседовал с заместителем министра экономики и окружающей среды Украины Егором Перелыгиным.

Украина обладает огромными запасами ценных полезных ископаемых

– Украина много говорит о критически важных минералах и их потенциале для экономики и привлечения инвестиций. Но достаточно ли мы знаем о собственных месторождениях – их запасах, качестве сырья и экономической перспективности? И достаточно ли этой информации, чтобы мы превратили разведанные месторождения в понятные, подготовленные и привлекательные для инвестора проекты?

– С одной стороны, мы являемся лидером в Европе по запасам, например, графита и титаносодержащих минералов. Мы точно входим в "топ-3" в Европе по запасам лития. На самом деле, если брать популярные перечни критических минералов, в частности те, которые используются США и Европейским Союзом, то мы с лёгкостью можем покрыть от 20 до 30 позиций.

С другой стороны, само понятие "критически важных минералов" различается как для разных стран, так и для разных форматов и моделей экономики.

Сегодня часто используется термин "критические минералы", но под ним подразумеваются редкоземельные элементы или редкие металлы. Скажем, американцы очень конкретно и четко определили, что это, условно говоря, минералы, необходимые для экономической или национальной безопасности США, уязвимые к сбоям в цепочке поставок; и выполняют важную функцию в производстве продукта, отсутствие которого будет иметь значительные последствия для экономической или национальной безопасности США. И это толкование максимально адаптируется под любую экономику.

У нас же ушло очень много времени на то, чтобы понять, что мы будем считать критическими минералами. Ведь во времена СССР такого понятия не существовало. И это проблема. Ведь большинство наших месторождений открывались в советское время. Поскольку они классифицированы по, собственно, устаревшим советским стандартам. И многие из них не проходили этап оценки запасов по западным стандартам...

– Количественный подход?

– Именно. Страна сказала – люди сделают. Западные стандарты – такие, например, как австралийский JORC или канадский National Instruments 43-101 – учитывают экономическую целесообразность добычи. В том числе с точки зрения себестоимости добычи и производства, дальнейшей реализации и дистрибуции готовой продукции. А Советский Союз этого не учитывал.

Поэтому у нас, к сожалению, многие месторождения требуют дополнительного изучения или дополнительной разработки. То есть их нужно выставить на лицензирование и продать на аукционах. А инвестор или оператор, который займется ими, будет вынужден провести переоценку, подтвердить запасы в соответствии с западными стандартами, подготовить очень-очень комплексное технико-экономическое обоснование (ТЭО). И только тогда эти месторождения можно будет считать полноценными для западного инвестиционного сообщества.

– Если смотреть с точки зрения инвестора, сколько украинских месторождений уже сегодня готовы к практическому запуску проектов? Ведь большой геологический потенциал еще не означает, что добыча будет рентабельной. Поэтому, если смотреть исключительно с финансовой точки зрения: сколько в Украине уже сегодня есть месторождений, которые реально могут быть экономически выгодными и готовыми к привлечению капитала?

– Если кратко: здесь и сейчас не так много месторождений, готовых сразу к запуску – их всего несколько десятков. Причем начать этот запуск придётся не с капитального строительства, а с project preparation, definitive feasibility study (подготовки проекта и составления подробного технико-экономического обоснования. – Ред.), а также контрольного бурения. Однако есть понимание, что при определенных условиях и факторах это небольшое количество месторождений является экономически целесообразным.

С другой стороны, они охватывают различные направления – речь идет и об уране, и о титане, и о цирконе, и о графите, и о литии. Еще несколько десятков месторождений очень близки к тому, чтобы стать инвестиционно привлекательными.

В то же время следует понимать: даже после того, как каждое из этих месторождений получит лицензию, а право пользования недрами на нём будет приобретено, всё равно понадобится время для того, чтобы запустить полноценную добычу. Почему? Потому что очень многие моменты ещё потребуют тщательной доработки.

– Например?

– Дело в том, что, скажем, техническая документация и, например, система добычи и переработки не просчитываются сразу. Это можно сделать только на стадии ТЭО. Само же ТЭО можно провести только тогда, когда это месторождение принадлежит кому-то.

Поэтому любое месторождение, которое будет лицензировано, должно пройти определенный этап подготовки, определенный этап расчета. И должен быть подготовлен конечный инженерный продукт, который будет соответствовать ранее упомянутым западным стандартам – чтобы действительно подтвердить их рентабельность.

Дополнительный – и значительный – нюанс заключается в том, что Украина находится в активной фазе полномасштабной войны. И из-за этого хотя бы предварительно просчитать отдельные нюансы очень сложно. Например, одним из главных элементов себестоимости производства является электроэнергия. И мы же понимаем, что в текущих условиях запланировать конкретную цену на нее очень непросто. Та же история с расчетом стоимости человеческого труда. А есть же еще такие моменты, как реагенты, вспомогательная химия и т.д.

– Но ведь какие-то планы создаются или будут создаваться?

– Конечно, нужно разрабатывать сценарии – скажем, на случай прекращения войны или заключения мирного соглашения. И в зависимости от того, в каком сценарии какую энергетическую модель выберет государство, как сформируется рынок и будет моделироваться та же цена на электроэнергию.

В то же время уже сейчас мы активно разрабатываем инструменты и меры, которые можем реализовать совместно с нашими американскими партнерами для того, чтобы доработать геологический фонд наших критически важных минералов. Прежде всего, это касается трех-четырех ключевых центральных регионов страны, где, условно говоря, проходит украинский кристаллический щит. У нас уже есть несколько очень интересных идей, и мы понимаем, что сможем получить ту геологическую информацию и данные о статусе месторождений, которые нам сейчас очень нужны.

– Расскажите об этих идеях.

– Например, мы хотим полноценно возродить геологическую разведку. В этом контексте речь идет о нескольких компонентах: разведка с использованием ГИС (геоинформационных систем), например, аэроразведка с помощью современных технологий – дронов, сканеров, радаров и т. д. И, конечно же – бурение, сейсмика, моделирование и работа в лабораториях с керном.

Кроме того, совместно с нашими стратегическими партнерами, такими как Соединенные Штаты, ведется работа над финансированием подготовки проектов – в том числе документальной – которые будут реализовываться в соответствии с западными стандартами. Мы хотим больше подтвержденных месторождений в стране в целом.

– И при каких условиях Украина станет реально конкурентоспособной на мировом рынке?

– Если себестоимость разработки украинских месторождений выйдет хотя бы на уровень того же Казахстана, мы точно будем интересны нашим партнерам. Конечно, я не говорю о том, что мы не можем, например, конкурировать с Китаем, ведь там очень мощная система государственного стимулирования отдельных процессов в недропользовании, в горнодобывающей отрасли, в металлургии. Но наш продукт точно может быть конкурентоспособным при определенных условиях.

Еще один путь к созданию качественного и конкурентоспособного предложения и повышению рентабельности – движение в направлении глубокой переработки. То есть не только развивать добычу, но и развертывать полный цикл – от глубокой переработки сырья до производства готовой продукции.

Иностранцы "разграбят" Украину?

– Вместе с тем, у нас идет большая война. И получается, что, с одной стороны, Украина обладает огромным ресурсным потенциалом, но, с другой – высокими военными рисками. Не рискуем ли мы из-за этого потерять стратегических, долгосрочных инвесторов – и вместо этого получить тех, кто придет лишь за быстрой прибылью? И как этого вообще избежать?

– Безусловно, война всегда влияет на любые экономические или инвестиционные решения. Но, на самом деле, в той ситуации, в которой оказалась страна, нужно искать потенциальные возможности. От инвесторов и потенциальных компаний-операторов не потребуется сразу же приступать к добыче ресурсов или строить шахту или карьер. Почему? Потому что, как уже отмечалось, с большой вероятностью месторождение сначала нужно будет подготовить – и с точки зрения геологии, и с точки зрения доразведки, и с точки зрения инженерного и технологического планирования. А это несколько лет.

Скажем, фаза геологической разведки плюс подготовка ТЭО может легко занять 3 года, например. Иногда – с учетом лабораторных испытаний и промышленных экспериментов – она может занять даже больше, 4-5 лет. А этап капитального строительства может длиться 2-3 года, а то и больше, если речь идет о сложных перерабатывающих процессах. То есть это очень-очень длительные временные горизонты.

В то же время эту подготовительную работу нужно начинать практически сразу. Хотя бы потому, что она носит более инженерно-научный характер, часто, так сказать, "лабораторный" и "кабинетный". И, соответственно, менее уязвимой к военным рискам.

Поэтому, на мой взгляд, кто бы ни интересовался сегодня нашими месторождениями, с большой вероятностью, почти 99,9%, компании, которые захотят сюда прийти, будут вынуждены выполнить хотя бы какую-то конкретную разведочную и подготовительную работу. Даже, так сказать, спекулятивные инвесторы. Ведь даже если потом они привлекут других стратегических инвесторов или перепродадут проект, он уже будет находиться на определенной стадии развития.

– Вы намекаете, что страна все равно останется в выигрыше?

– Совершенно верно. Ведь в сфере критически важных минералов сегодня нет игроков, готовых рискнуть ради получения какой-то прибыли в краткосрочной перспективе – это просто невозможно.

Ведь нужно понимать: рентабельность рудных концентратов на сегодняшний день достаточно низкая. А первичный продукт, который выходит с горно-обогатительного комбината – это либо черновой концентрат, либо чистовой концентрат. Но это всегда рудный концентрат.

Поэтому здесь вопрос уже не столько в инвестициях, кредитах или операторских возможностях. Здесь уже речь идет о развитии системы сбыта и дистрибуции с привлечением правильных офтейкеров – то есть покупателей, которые заранее согласятся приобретать продукцию и таким образом обеспечат коммерческую цепочку определенными гарантиями. Потому что иначе планировать производство очень сложно.

– А маржинальность рудных концентратов низкая, потому что...

– Потому что мировая экономика и мировые рынки стали очень конкурентными. По многим позициям есть страны, которые просто безумно доминируют, используя принцип экономии масштаба. Т.е., выигрывают операторы с низкой себестоимостью производства и те, кто эффективно интегрирован в мировые цепочки создания стоимости. А это касается как доступа к электроэнергии по конкурентоспособным ценам, так и к необходимым реагентам, и к возможностям гарантировать коммерческий сбыт значительной части продукции на 3-5 лет вперед.

Например, если мы говорим о кобальте, то видим, что Конго "держит" рынок и с точки зрения добычи. Если мы говорим о никеле, то здесь лидирует Индонезия. В гидрометаллургии Китай – абсолютный лидер.

Более того, Китай – абсолютный мировой лидер по переработке 19 из 20 ключевых критически важных минералов и материалов. В частности, это касается переработки сырья для производства аккумуляторов и производства компонентов по всей стоимостной цепочке – как, например, прекурсорные материалы, так и уже готовые катоды, аноды. Поэтому быстро заработать деньги не удастся. Поэтому инвесторы, которые будут выходить на наш рынок, должны понимать, что это игра на долгосрочную перспективу. Ведь для того, чтобы проект смог начать генерировать денежные потоки, нужно будет не просто добыть полезное ископаемое, но и обеспечить, в частности, его обогащение, а в идеале – его переработку.

В целом же за последние 2 года доминирующие страны (Китай – по большинству критически важных минералов и Индонезия – по никелю) обеспечили более 75 % всего прироста мировых поставок переработанной продукции из критически важных минералов.

В то же время понятие единых мировых цен станет более эфемерным и будет терять репрезентативность. Интересной тенденцией последних 12-18 месяцев стало не только восстановление цен, но и усиление такого явления, как "географический ценовой разрыв". Например, в Европе галлий стоил примерно в пять раз дороже, чем на внутреннем китайском рынке, диспрозий и тербий – также примерно в пять раз дороже, германий – почти в три раза дороже.

– А как вообще будет происходить отбор инвесторов? То есть, как государство будет следить за тем, чтобы это не превратилось в банальную распродажу наших недр? Будут ли отбирать инвесторов по определенным критериям и контролировать, чтобы они не просто добыли ресурс и заработали, но и вкладывались в развитие?

– На самом деле, уже сегодня наше "недровое" законодательство является довольно сложным. В частности, оно устанавливает четкие параметры инициирования аукциона по продаже разрешения на разработку месторождения, а сам аукцион проходит через систему Prozorro. То есть это в любом случае будут конкурентные торги.

Также существует процедура подготовки пакета документов для выставления объекта на аукцион. Все эти правила одинаковы как для иностранных, так и для украинских инвесторов.

Соглашения же о разделе продукции (СРП) – это уже другая история. Это проекты, рассматриваемые индивидуально, которых сегодня немного – их можно буквально пересчитать по пальцам одной руки. Они носят индивидуальный характер и проходят через довольно сложную межведомственную комиссию, в которую вовлечены представители различных государственных органов: Минэкономики, Минюста, Минэнерго, налоговой службы, Госгеонедр и других ответственных ведомств. То есть в процессе участвуют все ключевые стейкхолдеры (заинтересованные стороны проекта. – Ред.).

И если посмотреть на историю, то в Украине было не так много УРП, которые дошли до этапа добычи и сегодня приносят результат. То есть это скорее исключение из правила – механизм для очень сложных месторождений и объектов.

Поэтому и по этой причине быстрый приход большого количества спекулятивных или проблемных инвесторов сегодня фактически нереален. Ведь любое лицензирование объектов недр должно проходить через одну из этих двух процедур. Другого пути нет.

Сегодня мир устроен таким образом, что капитал концентрируется в крупных, понятных активах с частично сниженными рисками. Прежде всего в медной отрасли. В то время как greenfield-проекты (которые создаются с нуля. – Ред.) и новые участники рынка остаются без достаточного финансирования или с "космическими" ставками по стоимости капитала. Например, Международное энергетическое агентство оценивает общую потребность в капитальных инвестициях в добычу и переработку до 2040 года в более чем 750 млрд долларов.

Поэтому для Украины крайне важно сегодня стать частью этих инвестиций. Понимая "селективный" подход крупного капитала, можно легко предположить, что проекты будут носить стратегический характер, будут ориентированы на цепочки поставок наших ключевых партнеров и будут соответствовать западным стандартам. Ведь именно стандарты и сертификация продукции являются важным инструментом укрепления западных цепочек создания стоимости.

– С другой стороны, не рискует ли Украина в погоне за инвесторами продать свои ресурсы дешевле, чем могла бы? И в результате потерять не только часть доходов сегодня, но и возможность заработать на них в будущем?

– Здесь нужно понимать, что положительный финансовый поток из горнодобывающей отрасли формируется не за счет аукционов или лицензирования. Он формируется за счет развития инфраструктуры и производственных комплексов. То есть это совокупность мероприятий, операций, создания добавленной стоимости в сочетании с экспортным потенциалом этой отрасли.

Поэтому на простой продаже месторождений страна заработает минимум. Главными же источниками дохода станут, так сказать, косвенные потоки: создание рабочих мест и сопутствующей инфраструктуры, увеличение экспортного потенциала и притока инвестиций в экономику, создание параллельных сопутствующих производств.

– Что имеется в виду?

– Скажем, у нас есть горно-обогатительный комбинат. Но ведь это не просто предприятие "само по себе". Это еще и масса сервисов, которые его обслуживают – огромные гаражи, СТО, вагоноремонтные депо, лаборатории и т.д. Это сопутствующие производства – начиная с производства деревянных поддонов и "биг-бегов" и заканчивая химическим производством, например, серной кислоты. А еще – предприятия, которые делают жизнь работников более комфортной: рестораны, кафе, парикмахерские, розничные магазины и т. д.

Модели бывают разные, но в любом случае Украина, с одной стороны, получит инфраструктуру, действующий бизнес, созданные рабочие места, налоги и валютные поступления от экспорта. А с другой – мультипликатор параллельных рабочих мест и параллельных бизнесов, которые будут сформированы вокруг.

Более того, если мы пойдём по пути создания промышленных кластеров, то получим возможность выйти на определенные преференциальные цепочки поставок в Европу уже с переработанной продукцией и в долгосрочной перспективе с производством готовых компонентов.

– И когда этого следует ожидать?

– Пока сказать невозможно – мы еще не на том этапе. Но не раньше, чем мы сможем реализовать 3-4 ключевых проекта по добыче, обогащению и переработке лития, титана, урана, графита, возможно, еще циркония и бериллия и т.п. В большинстве случаев эта реализация начнётся только после окончания войны. Плюс даже после этого понадобится до 3-5 лет на полное развитие инфраструктуры. Поэтому этот вопрос, к сожалению, не относится к ближайшим годам для большинства проектов.

Оказалось ли выгодным соглашение о редкоземельных минералах с США

– Все уже почти забыли, но ведь у Украины есть так называемое "ресурсное" соглашение с США, заключение которого сопровождалось не одним скандалом. А не может ли случиться так, что из-за него американские инвесторы получат определенное преимущество перед, скажем, европейскими или украинскими? То есть, насколько реальна ситуация, при которой даже если кто-то другой предложит Украине более выгодные условия, мы все равно будем вынуждены отдать предпочтение американцам?

– Смотрите: американский инвестор, который хочет войти на какое-либо месторождение через Американско-украинский инвестиционный фонд восстановления (U.S.-Ukraine Reconstruction Investment Fund – URIF), так или иначе должен пройти через аукцион. Другой путь – УРП, где есть конкурентная процедура, есть конкурентный процесс. По сути, это конкурс, который нужно выиграть. А выигрывает его тот, кто предложит лучшие условия. И соглашение о создании фонда на это не влияет.

Если же говорить о праве покупать продукцию, добываемую на конкретном месторождении. Согласно соглашению и формату нормативной базы, если к оператору объекта или проектному спонсору обращаются потенциальные покупатели, в первый период выхода продукции он должен уведомить об этом Фонд. Фонд также имеет право сделать свое предложение – однако оно должно быть: а) рыночным; б) не хуже уже имеющегося.

И, по нашему мнению, это достаточно конкурентоспособная позиция. Ведь она создает хотя бы минимальную гарантию того, что никто не сможет манипулировать факторами какой-либо эксклюзивности. И в этом, на наш взгляд, есть большой плюс. Хотя бы потому, что соглашение не останавливает наших коллег из Европы – все, кто хочет работать с украинскими недрами, имеют возможность это сделать.

– А не возникает ли конфликтов между, скажем, американцами и европейцами?

– Наверное, не будет преувеличением сказать, что все наши стратегические партнеры занимают своё место в этом процессе. И, на мой взгляд, пока у нас нет каких-либо рисков нарушения этого баланса.

Скажем, с одной стороны, мы получаем огромную помощь от европейской стороны в технических вопросах – например, в цифровизации архивов и геологических данных. С другой – как уже отмечалось, у нас идет разработка обширного плана подготовки рабочих шагов по геологоразведке совместно с американской стороной, а также подготовки проектов, с которыми можно будет выйти на аукционы. То есть, на данный момент у нас есть два направления – и они развиваются параллельно.

– А если конфликты все же возникнут?

Сейчас, могу заверить, идет постоянное общение между всеми сторонами. То есть какой-либо проблемной ситуации мы не видим. Однако если бы она возникла, мы сразу же постарались бы собрать всех за одним столом – чтобы решить вопрос.

– А в каких украинских недрах вообще заинтересована Европа?

– Например, один из графитовых проектов получил статус стратегического для Евросоюза. У них есть Европейский акт о критически важных сырьевых материалах, который позволяет присваивать статус стратегического конкретному украинскому частному проекту или любому проекту, который важен для Европейского Союза. Такой статус имеет Балаховское месторождение графита.

И для нас, как для государства, это очень хорошо. Потому что, с одной стороны, к процессу можно привлечь различные европейские институты – вплоть до Еврокомиссии. А с другой – есть возможность привлечь европейские деньги и европейских оффтейкеров.

Более того: те проекты, которые интересовали наших европейских партнеров, продвигаются. Конечно, есть фактор войны, но они продвигаются.

– Но есть политика. Следовательно, может ли случиться так, что мы выберем американского инвестора не потому, что он предлагает Украине лучшие условия, а потому, что для нас важнее политические дивиденды от партнерства с США?

– Не хочу говорить лозунгами, однако повторюсь: процесс получения права на пользование недрами – непростой и в значительной степени ориентированный на конкуренцию. С другой стороны, капитал сегодня – это абсолютно критически важный ресурс. Проекты дорогостоящие. А те, что уже существуют, сначала должны подтвердить свою рентабельность.

С другой стороны, у каждой стороны есть свои стратегические интересы. И, соответственно, свои предпочтения. И они об этом говорят открыто, публикуют очень много соответствующей информации.

Еще один момент – у наших американских партнеров больше путей диверсификации получения необходимого ресурса, чем у европейских. В частности, через ту же Африку и Азию. И, скажем, к тому же графиту у европейцев интерес больше, чем у американцев.

В то же время конкурс на право разработки участка "Добра" выиграла американская компания с очень амбициозными планами. А это очень сложное месторождение лития, требующее огромных инвестиций и сложных технологических решений.

– Но ведь доступ к критически важным ресурсам всё больше становится вопросом национальной безопасности...

– Да, но большинство международных организаций и учреждений, которые потенциально могут поддерживать такие проекты, исторически создавались не для этого. Их задачей было содействие адаптации экономик к современным свободным рынкам, содействие экспорту, стимулирование внутренних инвестиций и т. п. То есть это не были институты, ориентированные именно на развитие стратегической отрасли критически важных минералов с ее весьма специфическими проблемами и вызовами.

И из-за этого, на мой взгляд, у них возникают проблемы с инвестированием в equity-проекты (проект, в который инвестор вкладывает собственный капитал и взамен получает долю в самом бизнесе или проекте. – Ред.). Им часто сложно финансировать импорт стратегического сырья, долгосрочные офтейки, входить в капитал и тем более работать в высокорисковых юрисдикциях. И это действительно проблема. И, по нашему мнению, она и должна решаться с помощью таких инструментов, как URIF или других аналогичных фондов.

Дело в том, что сегодня такой фонд должен помогать создавать, стимулировать и решать проблемы современных цепочек поставок. Там, где нужно, – поддерживать стратегическую отрасль путем создания рынка. Вот, например: мы создали фонд URIF – он пока небольшой, и на данный момент у нас только одна инвестиция. Но уже в ближайшие месяцы появятся и другие – они готовятся.

– Только одна? Почему всё так медленно, ведь прошло уже больше года?

– Потому что, с одной стороны, производственно-добывающая отрасль планируется и вообще рассматривается на перспективу более 20 лет вперёд. А с другой – создать и запустить equity-фонд – это дело не одного года. То, что нам удалось запустить его в работу за такой короткий срок, стало возможным только благодаря тому, что команды из двух стран работали вместе над созданием этого инструмента день и ночь.

Кроме того, проблема в том, что из-за самой организации работы URIF этот процесс может быть очень длительным – ведь есть сотни вопросов и сложных моментов, на которые нужно дать ответы, и всю эту информацию должен подготовить сам спонсор проекта. Именно поэтому это довольно сложная и длительная история.

Кроме того, у нас нет задачи просто взять, быстро найти проекты и инвестировать. Нам нужно, чтобы эти проекты реально "запустили" и украинскую промышленность как таковую, и всю экономику в целом. То есть они должны охватывать сразу несколько сфер интересов государства.

Вместе с тем, сейчас у нас есть пайплайн (перечень проектов, которые сейчас находятся в работе и потенциально могут получить финансирование. – Ред.) примерно из 30 перспективных проектов, которые нужно довести до реальных инвестиций. И работа по поиску новых проектов не прекращается.

Скажу больше: у меня очень позитивное и оптимистичное видение следующих 12 месяцев. Откровенно говоря, думаю, что мы увидим несколько профинансированных проектов уже осенью.

– Намекните на них?

– Немного намекну. Сейчас мы рассматриваем несколько проектов в энергетике, инфраструктуре и в сфере критически важных минералов.

– Вернемся к URIF. Когда происходит отбор проектов в рамках фонда – какой фактор является ключевым? Это экономическая доходность, промышленная политика Украины или стратегические интересы США?

– На самом деле, все три. Конечно, проект должен быть прибыльным – то есть иметь четкий план генерации денежного потока и положительную динамику. Это во-первых.

Во-вторых, проект должен соответствовать адекватному стандарту подготовки, чтобы пройти внутренние процедуры оценки, в том числе и в Финансовой корпорации развития США. Это очень-очень важно.

Третье – проект должен соответствовать стратегическим интересам Украины и учитывать стратегические интересы США. Поэтому выполнение всех этих факторов должно быть обеспечено.

Украина будет страховать иностранных инвесторов

– Вместе с тем, государство субсидирует страхование военных рисков, снижая таким образом их стоимость для частного капитала. Но где проходит грань между государственным страхованием, снижающим инвестиционный риск, и прямым субсидированием проекта, который без государственной поддержки является экономически нежизнеспособным?

– Да, у нас действует небольшая система страхования военных рисков. Она "разработана" в первую очередь как компенсационная и ориентирована на прифронтовые регионы. Эта система покрывает ущерб в размере не более 30 млн грн. В то же время сейчас мы работаем над улучшением этой системы. Однако данная программа не ориентирована на крупные горнодобывающие или металлургические предприятия.

Параллельно мы как государство начали работать с иностранными партнерами над системой страхования военных рисков более комплексного и общего характера. Мы хотим построить систему, которая будет покрывать то, что называется first loss – то есть первый убыток.

Логика такова: если гарантом компенсации по правилу первого убытка станет государство, это сможет открыть возможность для заинтересованности в страховании последующих уровней со стороны страхового рынка. Ведь операторы страхового рынка будут понимать: с самыми сложными случаями разбираться будет государство.

Впрочем, говорить о конкретном формате и конкретной конструкции этого сейчас я не буду. Это тема для отдельной дискуссии.

– Но ведь в сфере критических минералов и металлургии речь пойдет об огромных суммах – там одни только объекты стоят сотни миллионов долларов. Потянем ли мы?

– Это ключевая проблема, которую мы пытаемся решить. Ведь действительно, украинский рынок сегодня не способен застраховать 300-400 млн долларов капитальных инвестиций в условный крупный горно-обогатительный комбинат. Это просто физически невозможно. Соответственно, компаниям нужно выходить на внешние рынки – и привлекать перестраховщиков. А с этим в мире сейчас огромная проблема. Как с ценой, так и с емкостями.

Дело в том, что цены на перестрахование сейчас просто огромны – 8-10-12% в валюте. И вы можете себе представить, насколько это удорожает капитал, деньги и проект. Поэтому ситуация очень сложная.

– А какие риски больше всего беспокоят самих инвесторов? И есть ли среди них такие, которые Украина пока не может или не готова страховать?

– Один из главных таких рисков – все опасаются за высокотехнологичные статичные объекты или фиксированные активы, в частности те, что важны для производства. Потому что сейчас, например, все, что находится к левому берегу Днепра, застраховать сложно, а перестраховать – практически невозможно.

Прежде всего, это производственные комплексы, переработка, технологические цепочки – это во-первых. Кроме того, речь идет об объектах энергетики. Впрочем, мы работаем над поиском решений этих вопросов.