Литературный конкурс. Стена

Около бойлерной, огромного силикатного параллелепипеда, примостился ряд мусорных контейнеров. Совсем впритык к ним, за углом, устроили себе обиталище бомжи, натащив к белой стене картонных ящиков, тряпья и каких-то мусорных досок. Вокруг бойлерной с разных сторон и на разном от неё расстоянии расположены: детская площадка, стальные гаражи, пятиэтажки, ясли-сад и длинный – в квартал, с несколькими арками, ступенчатый девяти-четырнадцатиэтажный – дом, прикрывающий и детсад, и гаражи, и пятиэтажки, выходящий передним фасадом на центральный городской бульвар.

Мы с Ваней-дитём, проходя от детской площадки к проезду между гаражами и бойлерной, вмиг было ускорили шаг: от переполненных – горами – контейнеров пыточно несло гнилью, но тут же и умерили шаг. Под стеной бойлерной, на грязных досках, кое-как покрытых тряпьём, лежал долговязый мужчина, смотрел на нас. Он был явно нездоров: тёмно-жёлтое худое лицо, словно йодом умытое, щетина с сединой, желтизна в белках крупных глаз… И врачом не надо быть: гепатит, ВИЧ… Вероятно, у него была температура, его знобило. У меня была ненужная мне куртка. Я сделал по направлению к нему несколько шагов, протягивая её. Мужчина с готовностью приподнялся, он словно б чего-то подобного только и ждал. Боясь соприкоснуться, я ткнул комок куртки ему в ладонь. Его ладонь на миг соприкоснулась с моею. По болезненному тяжело, но с неким достоинством, он кивнул: «Благодарю».

Ване-малышу я потом говорил (ну и себе, что ж): «У него когда-то были мама и папа, которые его любили, радовались, когда он родился, мыли его, напенив воду, в тазу или в ванне; был у него свой дом, своя кровать, были люди, которым он был драгоценен. Жизнь так повернулась, - всё потерял». И я думал, что вот, найдись он сейчас для них, мать или отец подхвати ли бы его, привезли этого долговязого, обросшего больной щетиной человека домой, вымыли, переодели… Ему ведь в больницу надо!.. Однако вызвать «скорую» мне и в голову не пришло: кто б его взял в больницу! Зато я полдня потом вытирал и вытирал то место на указательном пальце (тёр платком, а потом, уж, выбросив платок, сорванными листьями), которым к нему прикоснулся.

Дней через десять, когда я вновь оказался в тех дворах, у стены бойлерной уже не было и следов убогого жилья. И мусорные контейнеры оказались чисты. На силикатной стене появилось граффити (или я раньше его не приметил?) – плавно влепленные, впутанные друг в друга разноцветные латинские литеры, смысл надписи – неясен, внешне картинка – то ли вывернутые раскрашенные кишки, то ли мозговые извилины.

Вскоре я вновь вспомнил о желтушном человеке, вспомнил в тот момент, как встретил Татьяну Рыбак, журналистку, с которой был, что называется, шапочно знаком.

Я двигался по солнечному шумному рынку, мимо цветастых палаток, набитых одеждами, едой, электроникой, парфюмерией, просачивался сквозь музыкальный ор и причитания: «Средство от моли, тараканов, мух, муравьёв». Настроен я был как-то так, что во мне просвечивалась мысль, что вот-де на планете, наполненной дурной суетнёй, летящей сквозь бездонный космос со скоростью 30 километров в секунду, теряющей, как многолетний цветок лепестки, поколение за поколением, что и может утешить, так лишь знание, что летим мы в Божьей ладони…

Я потом понял: в Татьяне всё дрожало от страха. В глазах была та же сжатая как бы в пружину надежда, что и у желтушного бомжа, надежда, кажется, на чью-то чудесную помощь, на чудо. Я кивнул: «Привет», – и мимо б прошёл, если б она вдруг не спросила: «Как дела?» – «Хорошо», – ответил я и механически поинтересовался:«А у тебя?» И она с – как бы испытывая облегчение от этого, принялась рассказать о своём взрослом сыне, которого я, кажется, никогда и не видел. Ему в течение одного года сделали четыре операции: в мозгу растёт доброкачественная опухоль. Вырезают – растёт. При второй операции хирург перерезал ему глазной нерв. На один глаз сын ослеп. Вскоре и второй глаз стал меркнуть. На днях из Америки ей привели препарат, теперь зрение стабилизировалось, перестало садиться… «Я прямо так этому рада, так рада…» Она примолкла, посмотрела на меня выжидательно. Я смог лишь пробормотать что-то вроде: «Вот беда…» Она вымучено улыбнулась, кивнула, исчезла.