2026-й как переломный год: прогноз для Украины, ЕС, НАТО и США. Интервью с экс-послом в США Шамшуром

Украина входит в 2026 год в состоянии стратегической неопределенности. Формула, которую озвучивает президент Украины Зеленский, – "завершить войну достойным миром", логична и морально безупречна. Но ключевой вопрос заключается не в желании, а в условиях: существует ли у Запада общее видение того, что такое справедливый мир, и не превратится ли 2026 год в год "управляемого несправедливого компромисса" под соусом стабилизации. Украина до сих пор не имеет четкой, зафиксированной западной стратегии победы – только совокупность обещаний, пакетов помощи и политических сигналов, которые зависят от избирательных циклов и внутренних кризисов союзников. 2026 год для Украины – это не просто очередной год войны. Это момент проверки реальности всех стратегических деклараций, которые Запад накапливал с 2022 года. Вопрос в том, кто готов платить за собственные принципы – ресурсами, политическим комфортом и внутренней стабильностью.

Евроатлантическое единство в 2026 году предстает не как аксиома, а как гипотеза. Формально оно сохраняется, но фактически все больше напоминает конструкцию, которая держится на инерции страха перед поражением, а не на общем стратегическом видении. Россия и Китай системно тестируют это единство на разрыв – через политическое давление, экономические рычаги, гибридные операции и поддержку внутренних деструктивных сил в странах Запада. Не исключено, что именно 2026 год станет моментом открытого или скрытого торга безопасностью между союзниками.

НАТО входит в 2026 год в фазе трансформации, где главный вопрос – не существование Альянса, а его функциональная дееспособность. Деградация статьи 5 вряд ли произойдет формально, но ее практическое наполнение становится все более неравномерным. Альянс рискует окончательно разделиться на "ядро", готовое к реальным решениям, и "периферию", воспринимающую безопасность как сервис.

Европейский Союз оказывается перед выбором между стратегической автономией и имитацией движения. Провалы в вопросах оборонного производства, финансирования Украины и внутреннего единства могут сделать 2026 год годом политической беспомощности ЕС на фоне роста популизма и саботажа изнутри.

Своими мыслями по этим вопросам в эксклюзивном интервью для OBOZ.UA поделился дипломат, чрезвычайный и полномочный посол Украины в США и Франции Олег Шамшур.

– Главный вопрос: каким вам видится 2026-й год? Это все же для Украины определенное окно возможностей или это год жесткого выживания и несправедливой сделки?

– В принципе все наше время с 22-го года, и даже на подходе к полномасштабной агрессии, было для нас периодом выживания. К сожалению, ничего радикально не изменилось. И здесь уже в миллионный раз можно процитировать Черчилля о слезах, поте и крови. Это, по сути, будет продолжаться. И, кстати, это надо понять всему нашему обществу.

В принципе на тех условиях, которые сейчас предлагаются, войну можно было завершить еще в 2022 году. Это условия, которые можно драматизировать, можно называть капитуляцией, можно говорить о частичной капитуляции. Но, на мой взгляд, было бы большой ошибкой утверждать, что это хотя бы частичная победа Украины. Парадигма этого соглашения, которое сейчас рассматривается, его философия заключается в том, что оно не является справедливым для Украины. И мир, который оно предусматривает, даже если предположить, что будут исправлены все наиболее одиозные позиции, и даже если мы не отдадим контролируемую нами часть Донбасса, все равно не является справедливым миром для Украины. И это точно не является миром длительным. Потому что при любых условиях Путин сохраняет все захваченное с 2014 года. Так что если это соглашение состоится, оно, по моему убеждению, не станет окном возможностей. Оно просто завершит этот конкретный этап войны. И нам сразу же придется готовиться к продолжению российской агрессии.

Главное же будет то, как мы используем эту паузу. Это непосредственно будет определять выживание Украины как государства и, скажем так, улучшение нашего стратегического положения. А это невозможно без серьезных, реальных изменений внутри страны.

– То есть все эти разговоры о том, что мирное соглашение как никогда близко, все это очень призрачно?

– Именно так. Сегодня нельзя сказать, что мир уже находится на горизонте. Нет, он не находится на горизонте. Чтобы он стал реальностью, чтобы он приблизился к нам, нужна огромная работа внутри Украины. И нужна готовность действовать в этих условиях со стороны наших партнеров. Сейчас это выглядит очень сомнительно, что касается Соединенных Штатов, и абсолютно критически необходимо в отношении европейцев. Они также должны понять, что завершение войны на таких условиях – это прямое усиление угрозы российской интервенции против стран Европы.

Поэтому 26-й год для нас при любых условиях не будет годом и не будет ситуацией, в которой можно каким-то образом расслабиться. Мы должны четко осознавать: Россия получит передышку, перестроится, усилит свои возможности, получит новые ресурсы, возможно, помощь от того же Китая и других стран, и будет готовиться к продолжению агрессии. Причем вполне вероятно, что эта агрессия не ограничится только Украиной. И из этого нам всем нужно исходить.

– Усиление позиций Украины на переговорах зависит от европейской поддержки. На ваш взгляд, входит ли Украина в 26-й год с четкой стратегией европейской поддержки, или все же с набором ситуационных обещаний и не более? Смогут ли в ЕС преодолеть эту хроническую европейскую болезнь, когда есть много разговоров о кризисе и гораздо меньше конкретных мер?

– Смогут ли они компенсировать американскую помощь в полной мере? Наверное, нет. Поскольку есть отдельные виды вооружений, которые имеются только у Соединенных Штатов. Могут ли компенсировать ее в основном? Мне кажется, могут. Для этого нужно единство в Европейском Союзе. И нужно преодоление этой хронической европейской болезни, когда есть много разговоров о преодолении кризиса и гораздо меньше конкретных действий.

Если посмотреть, например, на решение о 90-миллиардном кредите для Украины, то чем больше я об этом думаю, тем более неоднозначным оно для меня выглядит как свидетельство этой хронической болезни европейцев относительно половинчатых решений. Потому что и сумма значительно меньше, и политическое значение значительно слабее, чем могло бы быть. А это могло стать точкой невозврата в отношении Европы к перспективам завершения войны на приемлемых для Украины и для самой Европы условиях.

Здесь следует привести несколько примеров. Во-первых, по тем данным, которые я видел, в 2024 году европейцы потратили больше средств на закупку российских энергоресурсов, чем на помощь Украине. Это абсурд. Второй момент. Десять европейских компаний оборонно-военно-промышленного комплекса обеспечивают значительную часть, там называлась цифра чуть ли не до 30%, мирового производства вооружений. Но они сейчас не поставляют в достаточном объеме это оружие для перестройки и усиления оборонной способности собственных стран. Потому что у них есть контракты и контрактные обязательства, в основном перед странами Персидского залива, у которых есть деньги и которые уже законтрактовали это вооружение. При таком подходе, когда одновременно говорят, что через 3-5 лет Россия может напасть на Европу, а некоторые говорят, что даже раньше, такая логика абсолютно неприемлема.

Третий момент – это состояние общественного мнения в отдельных странах и в Европе в целом. Все понимают на теоретическом уровне, что нужно идти на жертвы, вкладываться в оборону. Но это понимание очень абстрактное. Когда же речь идет о том, что нужно поступиться собственными социальными достижениями, пойти на экономические жертвы, здесь у рядовых европейцев начинает клинить. Они говорят: нет, нет, нет, нет, давайте как-то без этого. В результате мы имеем много заявлений политиков и очень мало конкретных действий. А конкретные действия в том числе зависят от состояния общественного мнения. И вместо того, чтобы вести общество за собой, объяснять необходимость этих решений, политики часто работают от настроений общества, а не пытаются их изменить. И это чрезвычайно серьезная проблема для Европы в целом.

В общем это серьезная проблема для Европы – продолжения и усиления помощи Украине. И, к сожалению, все это выглядит очень неоднозначно. Поэтому говорить, что позиция европейцев однозначно благоприятна для Украины, я бы не стал.

– Могут ли европейцы перейти от деклараций об усилении оборонно-военной способности к реальным действиям? Станут ли они субъектом безопасности на континенте или останутся потребителями американских решений?

– Очевидно, прежде всего нужно преодолеть фактор в стиле "мы не можем". Можем. Потому что есть экономический потенциал, есть потенциал военно-промышленного комплекса и, наконец, есть объективная необходимость это сделать. Если Европа не хочет быть объектом постоянных интервенций, провокаций или даже силовых действий со стороны России, она вынуждена это сделать. Во-первых, если она не хочет оставаться в такой зависимости от Штатов. Во-вторых, нужно наконец осознать, что времена так называемых мирных дивидендов уже закончились.

То, что мы наблюдаем сейчас, это противоречие между вроде бы пониманием ситуации, по крайней мере со стороны ведущих политиков, и отсутствием необходимой массы действий, направленных на ее исправление. Или, по крайней мере, отсутствием ощущения неотложности, что это нужно делать прямо сейчас, а не рассчитывать на какой-то условный десятилетний период, как это заложено в решениях НАТО, за который якобы будет достигнута соответствующая планка расходов и усилены способности. При этом все одновременно говорят, что российской интервенции можно ожидать в горизонте 3-5 лет. Как это между собой стыкуется, представить трудно. Поэтому я придерживаюсь очень неприятного, в том числе и для нас, мнения. Ситуация не изменится до тех пор, пока не произойдет реальное силовое противостояние между Россией и европейскими государствами. Только тогда, когда это произойдет, можно будет рассчитывать, что Европейский Союз не просто проснулся, не просто почистил зубы, а наконец оделся и зарядил свое ружье.

– То есть, несмотря на заявления о потенциальной войне через несколько лет, Европейский Союз все еще воспринимает Россию как угрозу, для подготовки к которой еще есть много времени?

– Как раз в этом и заключается парадокс. Угрозой ее считает и учитывает, по сути, основная масса. Но вот сделать что-то для того, чтобы эту угрозу адекватно встретить, вот тут и возникает проблема. И тут мы упираемся в эту тривиальную, но ключевую формулу – политическую волю на уровне политиков. То есть, если говорить образно, ни Черчиллей, ни Рузвельтов пока что не просматривается. Плюс к этому – состояние европейских обществ.

Мы выходим на главный вопрос – наличие лидеров, которые готовы повести за собой нацию. Сейчас мы видим нерешительность. Плюс фактор Трампа и полную неопределенность относительно того, чего от него ожидать. И это, безусловно, влияет и на европейских политиков, и на европейские общества.

– Не считаете ли вы, что одной из проблем здесь может быть разный подход? Есть подход к помощи Украине со стороны северных стран, есть южный подход. Страны, которые граничат с Российской Федерацией, очевидно, чувствуют эту угрозу и понимают, что война приближается. А страны вроде Франции, Италии, Испании, Бельгии, не спешат готовиться к противостоянию теми темпами, которых требует ситуация.

– Мне кажется, что ключевым здесь является не столько разделение на север и юг, сколько то, как складывается ситуация в треугольнике Великобритания, Германия и Франция. Именно от этого в значительной степени зависит общая реакция Европы. И там как раз, несмотря на то, что Франция и Великобритания географически далеко от России, понимание угрозы есть. Есть понимание и в большинстве приграничных или близких к России государств. А вот чем дальше от границы, тем больше появляется этого самоуспокоения и надежды на то, что все как-то само рассосется.

Итак, с одной стороны, чем дальше от нас, тем меньше поддержки и понимания необходимости готовиться к войне. С другой стороны, есть тот самый треугольник государств, которые, хоть и далеко, но имеют наибольший вес и наибольшее осознание угрозы. Рядом с нами есть поддержка и понимание, или, точнее, рядом с Россией. Но в то же время мы видим очень опасную тенденцию формирования пояса недружественных государств. Венгрия – абсолютно откровенно недружественная. Словакия не поддерживает продолжение помощи Украине, как и новая власть Чехии. И все эти факторы создают очень сложную конфигурацию.

Эта сложная геометрия еще больше усложняет принятие решений и в Европейском Союзе, и в рамках НАТО, по крайней мере в его европейской части. И это создает очень серьезные вызовы и для нас, и для нашей дипломатии. Нам придется искать возможности говорить и со словаками, и с чехами, с полным пониманием тех изменений в политической атмосфере, которые в этих странах уже произошли.

– Как насчет внутренних саботажников, ультраправых, которые поддерживаются уже не только Москвой, но и, кстати, Вашингтоном. Это будет еще большей проблемой для единства и монолитности ЕС?

– Да, это будет большой проблемой – усиления крайне правых. Хотя, справедливости ради, надо также помнить и о крайне левых, позиции которых по Украине часто не лучше, чем у крайне правых. Но с политической точки зрения сейчас усиливаются именно крайне правые. И это явление присутствует во всех странах Европы, включая те самые страны треугольника, о котором я говорил. Даже в Великобритании, что, в принципе, выглядит довольно неожиданно.

Безусловно, не стоит обобщать. Разные крайне правые партии имеют разные подходы и разное отношение и к России, и к войне. Но в целом они выступают против сильной федеративной Европы. И это будет влиять на позиции действующих лидеров, находящихся у власти. Они будут вынуждены маневрировать, учитывать эти настроения, и это будет прямо влиять на функционирование Европейского Союза как наднациональной институции. Это еще один сложный фактор с точки зрения обеспечения наших интересов.

– Вы отметили, что многое будет зависеть от треугольника Британия – Германия – Франция и от того, будет ли между ними диалог и взаимопонимание. А не кажется ли вам, что между Францией и Германией нет полного доверия даже в нынешней ситуации? Как пример, разное видение относительно репарационного кредита. И не возникнет ли борьба за лидерство, которая еще больше усложнит принятие решений?

– Во-первых, стоит добавить, что нынешнюю ситуацию в этом треугольнике существенно усложняет внутренняя слабость всех трех лидеров. И Мерц, и Стармер, и особенно Макрон имеют очень ослабленные позиции внутри своих стран. И это, соответственно, затрудняет проведение четкой и последовательной линии в поддержку Украины. Во-вторых, если сузить ситуацию до Европейского Союза, то очевидно, что эффективность его функционирования напрямую зависит от того, как работает немецко-французский тандем. И здесь действительно есть проблемы.

Одна из них заключается в том, что и Мерц, и Макрон претендуют на лидерство. Но если говорить о Макроне, то из-за его чрезвычайной внутренней слабости эти претензии сегодня в значительной степени девальвированы. И мы видим, что Мерц пытается активно заполнить этот вакуум лидерства.

Ранее Макрон позиционировал себя как главный двигатель идеи стратегической автономии Европы и поддержки Украины. А сейчас мы видим, что Мерц все более настойчиво, в позитивном смысле, пытается позиционировать себя как лидер Европейского Союза. Что касается позиций Макрона, то они как раз иллюстрируют эту неоднозначность. С одной стороны, декларативная поддержка Украины. С другой, хорошо известно, что именно он сыграл негативную роль в том, что идея репарационного кредита не была реализована.

– Будет ли способна Европа переходить так называемые красные линии Путина? Или и в дальнейшем будет действовать формула: "да, да, мы сделаем, но в следующий раз"?

– Я бы сказал так: по потенциалу – может. А вот захочет ли – здесь у меня уверенности нет.

– А чего именно боятся? Все еще боятся реальной войны, ядерной атаки?

– По сути, то же самое, что сдерживало и Байдена. С одной стороны, на уровне такой бытовой психологии существует надежда, что "как-то оно рассосется". Подпишут сейчас мирное соглашение, будет прекращение огня. Хотя, как вы прекрасно понимаете, очень мало европейских политиков, не говоря уже об американских, прямо говорят, что это будет лишь завершение этапа, а не войны. Все сейчас говорят о необходимости "стабильного и справедливого мира", при том что всем абсолютно понятно: этот мир не будет ни справедливым, ни стабильным. То есть присутствует элемент самоуспокоения. Для европейцев, на мой взгляд, он является ключевым. Для американцев он тоже был характерен, просто в другой форме.

Возможно, сейчас это меньше мотивирует Трампа, но для Байдена решающим фактором была ядерная угроза. И для европейцев, кстати, тоже ядерный шантаж Путина, в общем силовой шантаж, плюс страх перед хаосом. Это особенно сильно было присуще американцам, но и у европейцев присутствует страх: если Россия потерпит поражение, начнется коллапс режима, возникнут проблемы, которые Европа и мир, мол, не смогут контролировать. Нужно занимать сильную позицию. Не просто говорить о "мире с позиции силы", а реально наращивать эту силу, чтобы эта формула действительно начала работать.

– То есть получается, что те фобии, которые были у европейцев, за эти четыре года войны так и не были "вылечены"?

– Нет. Они, конечно, говорят, что вылечились. Но мы видим, что каждый раз, когда надо переходить точку невозврата, их просто заклинивает. Как это было с репарационным кредитом. Если потребуется – вернемся к вопросу российских замороженных активов. Но, откровенно говоря, это уже не вызывает особых реальных надежд.

– Относительно НАТО. Альянс сегодня – это все еще полноценный военный союз? Или мы имеем дело с фактической деградацией пятой статьи в практическом смысле?

– Если посмотреть на пятую статью после такой анемичной реакции на российские провокации против стран Балтии, Польши, Румынии, то, мне кажется, произошла серьезная эрозия доверия к ее действенности. И, к сожалению, своими заявлениями и поведением Трамп это значение не усиливает, а скорее наоборот – ослабляет.

С НАТО сейчас происходит то же, что в целом происходит с Европой, о чем мы уже говорили. Вроде бы есть понимание проблемы, но нет готовности к конкретным действиям здесь и сейчас. Все откладывается на 10 лет вперед. То есть ощущение неотложности просто отсутствует.

Можно по-разному трактовать отношение Трампа к НАТО. Некоторые пытаются найти в стратегии национальной безопасности какие-то намеки или формулировки, что Альянс остается важным для США. Мне кажется, это иллюзия. Трамп не рассматривает НАТО так, как рассматривали его предыдущие президенты – как фундамент американских союзов со странами, которые разделяют общие ценности. Очень показательно, что он все чаще говорит о Соединенных Штатах как о "посреднике" между НАТО и Россией.

Я не думаю, что США формально выйдут из НАТО. Но дистанцирование – политическое, военное, финансовое – выглядит абсолютно реальным сценарием. Уменьшение присутствия войск, сокращение взносов, ослабление оборонных возможностей – все это мы уже обсуждали.

Говорить о возвращении к "нормальному положению вещей", к сожалению, можно будет только тогда, когда США увидят прямую угрозу своим стратегическим интересам. Но для этого эти интересы должны быть четко осознаны. А этого мы в Америке Трампа не видим. Поэтому общая ситуация для НАТО, на мой взгляд, является неопределенной со знаком минус. Иерархия приоритетов в голове Трампа очевидно сместилась. Европа оказалась внизу этого списка и воспринимается скорее как направление, за которым можно "присматривать", но не как стратегический центр.

– Что касается Штатов. Имеем ли мы сегодня дело с глубоким политическим и общественным расколом, который в 2026 году только усилится?

– Если коротко, Соединенные Штаты являются крайне поляризованной страной. Администрация Трампа пытается реализовать концепцию так называемого имперского президентства – резкое расширение полномочий исполнительной власти за счет Конгресса и судебной ветви. Судебная система сопротивляется, но общая тенденция к авторитаризации очевидна.

Это напрямую влияет и на внешнюю политику. Если раньше она строилась вокруг конкуренции великих держав, то сейчас Трамп пытается реализовать идею "сотрудничества великих держав" – США, России, Китая – с фактическим разделением сфер влияния. Это действительно парадигмальный слом. Есть политики и среди демократов, и среди республиканцев, которые понимают важность союзов и ценностных принципов. Но их влияние на процессы пока очень ограничено. Поэтому пока Трамп находится у власти и не сталкивается с жестким организованным сопротивлением, мы будем видеть еще больше Трампа – и во внутренней, и во внешней политике.

Пока тенденция именно к усилению раскола. Многое будет зависеть от экономики – сможет ли Трамп удержать ее, реализовать свои обещания и сохранить поддержку своего электората.

– США – это все еще мировой лидер и фактор стабильности? Или уже скорее источник стратегической непредсказуемости для союзников и мира в целом?

– Никогда раньше внешняя политика США не была настолько персонализированной, как при Трампе. Все измеряется тем, насколько событие или направление соответствуют личным политическим интересам Трампа и его окружения. Фактически он не просто передвинул фигуры на мировой шахматной доске – он ее перевернул. Поэтому о стабильности говорить не приходится. Речь идет скорее о хаосе и росте волатильности. Да, Трамп считает, что усилил влияние США. И формально это влияние действительно сохраняется. Но говорить о США как о лидере свободного мира, на мой взгляд, сегодня уже не приходится.

– Сближение с Россией, на ваш взгляд, будет продолжаться?

– Да, оно будет продолжаться до тех пор, пока Трамп не осознает, что это сближение работает прежде всего в интересах России. Россия не готова жертвовать своими стратегическими и экономическими интересами ради проектов с Трампом. Ее зависимость от Китая гораздо глубже, чем желание Путина создать некий контрбаланс через США.