Жил в театре, преподавал украинский язык иностранцам и влюбился в Лесю Никитюк. Откровенное интервью звезды "Тихой навы" Ивана Билаша

Иван Билаш – один из самых ярких молодых актеров столичного Театра Франко. Широкую популярность ему принесла роль в нашумевшем детективном триллере "Тихая Нава", а также работы в известных сериалах "Кофе с кардамоном" и "Дело НБР". В его творческом багаже – десятки театральных ролей и немало кинопроектов.

В интервью OBOZ.UA артист рассказал, почему был вынужден жить в театре, как зарабатывал на жизнь репетиторством, чем его покорила Леся Никитюк и почему не жалеет, что в свое время покинул Львов.

– О сериале "Тихая Нава", который, кстати, снят по реальной истории маньяка, потрясшей Украину, мы впервые услышали от актрисы Натальи Корецкой осенью прошлого года. В интервью она призналась: "Такого сценария не читала не то что давно – наверное, никогда". Почувствовали ли вы сразу, что это будет особенная история?

– Все понимали: мы делаем что-то особенное. И эта вовлеченность буквально витала в воздухе. Насколько я знаю, "Тихая Нава" не только нашла зрителя, но и успешно окупилась. И вот недавно один продюсер спросил меня: "Как ты думаешь, чего сейчас хочет зритель?" Мне кажется, "Тихая Нава" дала ответ на этот вопрос. Мы живем в очень сложное время. И именно поэтому людям нужны не только легкие истории. Им нужны сериалы и фильмы, которые рассказывают о боли, страхах, темных сторонах жизни.

Не потому, что людям нравятся страдания. Наоборот – потому что благодаря таким историям они могут прожить свои собственные эмоции. Когда в человеке накапливается много тревоги, злости или чувства несправедливости, искусство помогает пропустить это через себя и отпустить. Мне кажется, именно поэтому такие проекты сегодня находят такой отклик у зрителей. Но украинская киноиндустрия, на мой взгляд, порой напоминает Голливуд прошлого века: зритель уже полюбил новый жанр, а продюсеры все еще сомневаются.

После "Навы" я снимался еще в нескольких проектах и имел с чем сравнивать. Часто бывает так, что возникают вопросы к логике сюжета, к каким-то репликам. Ты спрашиваешь: "Почему герой должен сказать именно это?" А в ответ слышишь: "Так написано в сценарии", или: "Эту фразу утвердили продюсеры". И на этом все. В "Тихой Наве" такого не было. Там чувствовалась полная вовлеченность команды. Каждый понимал историю, знал, о чем она и зачем рассказывается.

– Ваш герой Максим Капинус – антагонист "Тихой Нави", чьи поступки запускают череду трагических событий в сериале. Что помогло вам понять его мотивацию и были ли моменты, когда вы оправдывали его?

– Ядействительно склонен оправдывать своих персонажей. Не потому, что считаю их поступки правильными, а потому, что иначе не могу с ними работать. Мне кажется, каждый плохой человек в глубине души считает себя хорошим. Поэтому и Максим для меня не злодей. Мне очень запомнился один момент на съемочной площадке. Мы с режиссером Дмитрием Адриановым обсуждали сюжет, и он говорит: "Ну вот, дальше происходит это, потом то, а потом он попадает в тюрьму". Я подумал: "Нет-нет, не в тюрьму! Его нужно лечить". Для меня Максим – это прежде всего парень, которому ужасно не хватало родительской любви. Я читал о герантофилии (влечение к значительно более старшим партнерам. – Ред.), от которой он страдал, и наткнулся на интересную мысль: часто она связана с тем, что у человека не сформировался стабильный образ матери. Тогда мужчина бессознательно ищет эту заботу в пожилых женщинах.

– Вы специально изучалиэто для роли?

– Да, мне было интересно лучше понять его. Читал разные материалы, истории людей с таким опытом. Многие рассказывали, что у них были сложные отношения с матерью, а отец, наоборот, становился лучшим другом. Из-за этого им начинали нравиться женщины старшего возраста – условно те, которые могли бы понравиться отцу. Но у Максима ситуация еще сложнее. У него фактически нет ни отца, ни матери, хотя оба живы. Для меня это одинокий, очень обиженный ребенок. Парадоксально, но при двух живых родителях он сирота.

Михаил Жорин, сыгравший моего отца, прекрасно уловил характер своего персонажа. Для меня это очень узнаваемая мужская модель поведения: человек беспокоится, но у него низкий уровень эмоциональной открытости. Такое часто случается и в отношениях. Женщина хочет, чтобы ее выслушали, обняли, поговорили. А мужчина идет и чинит раковину, потому что для него – это проявление любви и заботы. Мне кажется, у Максима с отцом происходит нечто подобное. Сыну хочется, чтобы его заметили, услышали, признали. А отец обращает на него внимание в основном тогда, когда нужно решить очередную проблему. Поэтому Максим постоянно пытается заслужить это внимание – любым способом. И если меня замечают только тогда, когда я делаю что-то ужасное, то пусть будет так, зато я получаю внимание.

На съемочной площадке у нас сложились хорошие отношения. Михаил Жорин сразу сказал: "Переходим на "ты", иначе ничего не выйдет". И это очень помогло. Не было ни высокомерия, ни ощущения дистанции между более опытным актером и младшим коллегой. В то же время наши персонажи находились в довольно напряженных отношениях, поэтому мы сознательно не пытались слишком сближаться во время съемок. С Натальей Корецкой, которая сыграла мою маму, сложились очень теплые отношения. То же самое и с ее мужем, актером Константином Корецким, который тоже снимался в "Тихой наве". Мы до сих пор поддерживаем связь.

– У вас очень интересный путь к актерской профессии. После школы поступили в Могилянку на философский факультет, а на театральный пошли уже значительно позже. Сейчас, оглядываясь назад, не жалеете, что не решились на этот шаг сразу?

– Признаюсь, иногда бывают моменты, когда я думаю: а куда делись те четыре года? Мог бы уже тогда работать актёром. Помню, как-то Александр Рудинский спросил меня: "А сколько тебе лет?" У нас с ним разница в два-три года. Я ответил, а он удивился: "Стоп, а где ты был все это время?" Говорю: "В Могилянке учился". Но чем больше об этом думаю, тем больше понимаю: в 16 лет я просто не был готов к актерской профессии. Не знал ни кто я, ни чем занимаюсь, ни чего хочу от жизни. Характер у меня тогда был довольно слабый, а для актерской профессии – не лучшая отправная точка.

Поэтому сегодня я скорее благодарен Могилянке. Первое и самое главное, что она мне дала, – друзья. Почти все мои самые близкие люди – оттуда. А еще она впервые показала мне среду, где можно быть собой. После школы, где мне часто казалось, что весь мир состоит из конкурентов, я вдруг оказался в пространстве, где тебя не оценивают каждую секунду, а поддерживают и поощряют. Ну и, конечно, сама философия. Я до сих пор считаю, что первые курсы философского факультета – это знания, которые стоит давать всем. Они кардинально расширяют представление о мире. Китайская, индийская философия – это вообще другие способы мышления, другие системы понимания реальности. Такие вещи очень прокачивают мозг. Поэтому в Карпенко-Карого пришел уже совсем другой человек.

– В 17 лет вы пошли работать на телевидение – в частности, в проектах Леси Никитюк и Ольги Фреймут. Это была финансовая необходимость или просто любопытство?

– Было лето, все искали подработку, и я тоже пошел. Это была не столько необходимость, сколько желание почувствовать некоторую независимость. На эти деньги я мог поехать с друзьями в Одессу, оплатить свой день рождения, купить себе одежду или что-то для себя. Так тогда жили почти все мои знакомые. Многие работали официантами. Я тоже ходил на такие собеседования. Но каждый раз ловил себя на мысли: мне неинтересно таскать тарелки туда-сюда, стоять на перекуре, обсуждать, что сегодня произошло. Хотелось, чтобы работа давала опыт, интересные знакомства, новые знания.

А потом увидел вакансию на "Новом канале" – искали помощника сценариста. Пошел на собеседование – меня взяли. Для меня это был совершенно новый мир. Когда впервые оказываешься за кулисами крупного телевизионного проекта, это производит впечатление. Перед тобой десятки мониторов, на которых все видно с разных ракурсов, вокруг постоянное движение. Я буквально завороженно наблюдал за всем этим. Смотрел, как работают ведущие не в кадре, а в реальной жизни. Например, сидел неподалеку от Александра Педана и видел, как он придумывает шутки, как рождаются какие-то реплики. Для меня, семнадцатилетнего парня, это было что-то невероятное.

Леся Никитюк для меня тогда была просто фантастической. Я не знаю, какая она сейчас, потому что давно ее не видел, но в тот период она казалась мне просто неземной. Если быть совсем честным, то я был в нее влюблен. Мне казалось, что в ней невероятным образом сочетались вещи, которые редко встречаются вместе: профессионализм, легкость, чувство юмора, харизма. С одной стороны, она была очень требовательна к работе и к тому, как организован процесс вокруг нее. А с другой – обладала невероятно легким характером. Могла посреди рабочего дня придумать какую-нибудь шутку, разыграть кого-то из группы просто потому, что ей так захотелось. При этом оставалась открытой и искренней. Если что-то думала – могла сразу сказать прямо, чего-то хотела – не играла в намеки. Когда она проходила мимо, у меня все замирало. Я был безумно влюблен в нее.

– Об Ольге Фреймут тоже хочу спросить: вы работали и в ее проекте "Оля". Мне всегда казалось, что одна из причин, по которой программа не просуществовала долго, – на нашем рынке не так много звезд, а для такого формата нужен постоянный поток громких гостей. Но однажды, когда я высказала эту мысль в интервью, мне ответили: "Ты просто не знаешь, какая Оля Фреймут на самом деле".

– Мне кажется, проблема заключалась не столько в Оле Фреймут, сколько в самом формате. "Оля" создавалась по образцу шоу Эллен Дедженерес. А это человек, который постоянно ломает стереотипы, шутит, провоцирует, может поставить гостя в неловкую ситуацию, а через минуту уже смеяться вместе с ним. А вот публичный образ Ольги Фреймут совсем другой. Мне кажется, Элен получала искреннее удовольствие от того, что происходило на ее площадке. В случае с Олей у меня было ощущение, что этот формат не совсем ей подходит.

– Готовясь к интервью, я нашла вашу анкету репетитора по украинскому языку и литературе. Вы действительно преподавали?

– Да, и довольно долго. Это как раз была история не о любопытстве, а о необходимости. Когда мне было 20 лет и я уже учился в институте имени Карпенко-Карого, захотел съехать от родителей. Папа сказал: "Без проблем: живи, но за свои деньги". В двадцать лет это прозвучало для меня довольно жестко. А сейчас я ему за это благодарен. Мы даже говорили об этом позже. Это была не строгость ради строгости, а урок самостоятельности. И он сработал. Тогда я начал думать, как обеспечивать себя так, чтобы работа не мешала учебе. И понял, что хорошо знаю украинский язык. ВНО я сдавал дважды: сначала на 196 баллов, потом – на 198. Готовился сам, без репетиторов, мне очень повезло с учительницей в школе. И начал заниматься с выпускниками, работал с младшими школьниками, а потом нашел золотую жилу в мире преподавания – начал преподавать иностранцам. Денег хватало на все, что нужно человеку, который начал жить самостоятельно.

– Ваш отец – довольно известная личность в сфере государственного управления (Павел Билаш – один из высокопоставленных чиновников Офиса Президента. – Ред.). У вас никогда не возникало желания дистанцироваться от этого факта, чтобы вас воспринимали исключительно через призму собственных достижений? Или, наоборот, вы с гордостью говорите, что являетесь его сыном?

– Если честно, меня никто никогда не спрашивал об отце в таком контексте. Для меня он прежде всего мой папа. И я никогда не смотрел на него через призму должностей или статусов. Конечно, я знал, где он работает. Но, если честно, больше всего меня интересовали не его должности, а конкретные истории с работы. Например, помню, как он работал в комиссии по возвращению культурных и исторических ценностей – вот это было интересно. Я мог слушать такие рассказы часами. Потом было Министерство культуры, а сейчас он работает там, где работает.

– Вы рассказывали в интервью, что был период, когда у вас с папой были непростые отношения. Сейчас, когда все наладилось, анализировали, почему так происходило?

– Я не знаю. Наверное, сегодня я объясняю это тем, что мы с папой очень по-разному устроены эмоционально. Мне всегда требовалось больше внимания, больше тепла, выраженных в словах чувств. Хотелось чувствовать поддержку не только через поступки, но и через эмоции. Но проблема в том, что сейчас я могу об этом сказать, могу попросить, объяснить, чего мне не хватает. А в детстве я этого просто не умел. Не знал, как объяснить отцу, что именно меня беспокоит или чего мне не хватает. Поэтому все выливалось в протест, обиды, бунт. И получалась странная ситуация: он не понимал, что происходит, а я не понимал, как это объяснить. Конечно, сейчас можно сказать: жаль, что он сам не догадался. Но, наверное, тогда я тоже не знал о себе очень многого. Зато теперь знаю. И это многое изменило в наших отношениях.

– Сейчас вы актер Театра Франко. Я насчитала на сайте 14 спектаклей с вашим участием. Причем некоторые из них идут по несколько раз в месяц. Получается, вы почти через день на сцене?

– На самом деле спектаклей больше, потому что некоторые из них – это массовые сцены в постановках. Но меня это не утомляет, потому что я просто без ума от театра. Не знаю, как иначе это сформулировать. Попасть в Театр Франко было моей большой мечтой. К тому же мне невероятно повезло с ролями – все мои персонажи очень разные. И это настоящий актерский вызов. Француз из "Марии Стюарт", Гелен из "Кассандры", Лева из "Небольшой драмы", Николай из "Натальки Полтавки" – они не похожи ни по характерам, ни по взглядам на жизнь, ни по ценностям. И именно поэтому мне до сих пор очень интересно выходить на сцену. Каждый спектакль дает возможность прожить новую историю и побыть кем-то другим. Так что от театра я не устал. Хотя, если честно, немного хочется в отпуск (смеется).

– Вы сыграли одну из ролей в недавней премьере спектакля "Троянство", которая вызвала немало дискуссий, поскольку поднимает неудобные вопросы о псевдопатриотизме и отношении к современным героям. Когда начинали работать над спектаклем, было ли что-то, что вызывало у вас страх или сомнения? Ваш коллега по постановке Сергей Кулибишев в интервью нашему изданию шутил, что сам ничего не боялся, зато Евгений Нищук, по его словам, переживал, чтобы тот не забыл текст.

– Я с самого начала чувствовал, что это хороший спектакль. Он мне очень нравится. Более того, есть спектакли, к которым я отношусь с некоторой снисходительностью, если люди их не воспринимают. Например, "Прометей в оковах" – очень специфическая, современная постановка. Я вполне могу понять зрителя, который оказывается к ней не готов. А вот к "Троянству" у меня другое отношение. Если человек демонстративно выходит из зала во время этого спектакля, для меня это не вопрос театральных вкусов. Это свидетельство того, что мы находимся в совершенно разных системах координат и ценностей. Когда во время спектакля хлопают двери, кто-то уходит посреди действия, я ловлю себя на мысли: ну что ж, счастливого пути. Мы просто по-разному смотрим на очень важные вещи. И речь здесь не об обиде или раздражении. Просто "Троянство" затрагивает темы, которые для меня являются принципиальными.

– Режиссер спектакля "Троянство" Давид Петросян в интервью нашему изданию признался, что не считает коммерческий успех главным критерием качества спектакля. По его словам, некоторые из лучших постановок, которые он видел или ставил, шли в полупустых залах – например, "Прометей в оковах", которую он называет одной из самых сильных вТеатре Франко.

– Конечно, Давида в ситуациях с полупустыми залами радует не сам факт, что они полупустые. Просто ему нравится то, что он сделал. Он реализовал замысел так, как его видел, не пошел на компромиссы, не стал заигрывать со зрителем ради популярности. Именно поэтому я даже думаю, что хорошо, когда кто-то уходит с "Троянства". Да, человек не принял этот спектакль, но режиссер сказал то, что хотел сказать. Он остался честным перед собой. А это, пожалуй, тоже важный критерий успеха.

Кстати, у меня очень интересные отношения с "Прометеем в оковах". Если честно, во время репетиций я ненавидел этот спектакль. Мне казалось, что мы все попали в какой-то дурдом. А после премьеры режиссер Йокубас Бразис сказал нам: "Пройдет время, и вы будете мечтать об этом спектакле. Будете его любить, захотите играть. Он станет вам нужен, как воздух". Я тогда лишь улыбнулся. А сегодня понимаю, что он был прав. Месяц, в котором есть "Прометей", и месяц, в котором его нет, для меня внутренне очень отличаются. Этот спектакль стал чем-то гораздо большим, чем просто работа.

Мне сложно оценивать ее как зрителю, потому что я никогда не видел "Прометея" со стороны. Но именно этот спектакль научил меня очень важной вещи. Помню, как во время репетиции Бразис положил на пол каску и сказал: "Подвинь ее, но без помощи рук и ног". Я ответил: "Не буду, потому что шею себе сломаю". А он спокойно ответил: "Мне все равно, дотолкнешь ли ты ее. Театр – это не о результате. Я хочу смотреть, как ты пытаешься это сделать". И мне кажется, это одна из самых точных мыслей о театре. Ведь не очень интересно смотреть, когда все понятно, когда герой заранее знает, что делать. А вот когда ты видишь человека в поиске, его попытки, ошибки, сомнения, когда он пытается найти решение прямо здесь и сейчас – это захватывает.

– После ваших слов о том, что театр – это поиск, а не результат, хочу спросить: а как у вас самого с этим в жизни? Вы же были золотым медалистом в школе – у вас есть комплекс отличника?

– Я недавно в театре объяснительную записку писал. Так что, видите, уже хулиганю. На самом деле с возрастом перфекционизм проходит. Не знаю, можно ли назвать это комплексом отличника, но некое стремление всегда быть лучшим со мной было долго. У меня была внутренняя установка: я должен быть успешным во всем. Хорошо учиться, заниматься спортом, участвовать во внеклассных мероприятиях, быть лучшим во всем, за что берусь. Мне очень нравилась одна древнегреческая идея о гармонично развитом человеке. Кажется, это называется калокагатия, но не ловите меня на слове. Суть в том, что человек должен развиваться в разных сферах одновременно. И я воспринимал это буквально: нужно быть первым везде.

В Киево-Могилянской академии у меня уже начало немного проходить. Просто потому, что на философском факультете невозможно одинаково блестяще освоить все дисциплины. Приходится выбирать то, что тебе действительно интересно. Потом был Карпенко-Карого, и там тоже стало легче. Но сама установка никуда не исчезла. Она еще долго оставалась со мной. И вот однажды на сеансе психотерапевт задал мне очень простой вопрос: "А ты не думал, что можно не побеждать?". И я понял, что действительно никогда об этом не задумывался. В моей картине мира всегда было так: ты должен прийти к финишу первым. И неважно, что лошади уже на сломанных ногах, колесница разваливается, а ты сам едва держишься. Главное – выиграть.

Мне очень нравится одна мысль, которая хорошо показана в мультфильме "Тачки", который я обожал в детстве. Чего стоит победа, если у тебя нет друзей, нет жизни, если ты не замечаешь всех тех прекрасных летних дней, которые проходят мимо? Когда человек зацикливается только на результате, он постепенно превращается в функцию собственных достижений. А мне сейчас гораздо ближе другая позиция – быть автором своей жизни, а не ее инструментом. И тогда поражение перестает быть приговором или клеймом. Оно становится просто опытом. Конечно, меня до сих пор иногда заносит, но сейчас я стараюсь больше прислушиваться к себе. Я стал для себя важнее собственных побед. Потому что без меня не будет ни побед, ни достижений, ни успеха.

– В одном из интервью вы рассказывали, что живете в Киеве, в районе, который, пожалуй, чаще всего подвергается ракетным ударам. Вы до сих пор там живете?

– Да, живу на Лукьяновке. Как мне там живется? Непросто, а в последнее время стало значительно страшнее. Раньше я как-то спокойнее реагировал на тревоги. Мог даже не обращать особого внимания, лежать дома и думать, что как-нибудь пройдет. Но после последних массированных ударов по Лукьяновке хожу в укрытие. Особенно задела история с рынком, потому что для меня – это часть детства. Я помню его еще маленьким. Помню продавщиц, помню, где что продавалось, помню людей, которые работали там годами. Была даже одна женщина, которую я знал еще с детских лет, и она, уже пожилая, до сих пор работала на том рынке. А потом все это сгорело. Здесь рядом и мой детский сад. Не в него самого попало, но удар был совсем рядом – вылетели окна.

Поэтому сейчас воспринимаю все это совсем по-другому. Однако я очень долго мечтал жить именно в этой квартире. Когда-то, до пяти лет, мы здесь жили с родителями, а потом переехали. И всю жизнь я хотел вернуться. Для меня это не просто жилье – это мой дом, моя крепость. Место, с которым связано много личного. Именно поэтому мне больно видеть, что происходит вокруг. Но в то же время я понимаю, зачем мы все это проходим. Поэтому, если честно, ради тех кадров из Москвы, где летают крышки резервуара для нефтепродуктов, я готов ночевать в укрытии.

– Был период, когда вы работали во Львове – в Театре имени Марии Заньковецкой. Мы беседовали с его руководителем Максимом Голенко, и он рассказывал, что сознательно приглашал в театр киевских актеров, в поисках новых лиц. В частности, предлагал переехать во Львов Юрию Фелипенко. А как вы решились на этот шаг?

– На самом деле Максим Голенко меня не приглашал. Он меня тогда вообще не знал. Я просто очень хотел с ним поработать, поэтому и поехал на конкурс. И, если честно, мне даже помогло то, что я не относился к этому слишком серьезно. Я вообще считаю, что тревожным людям (а я был именно таким тогда) нельзя ввязываться в такие истории с мыслью: "Это шанс всей моей жизни". Надо отнестись к этому чуть легче. Я ехал с настроем: "Ну, съезжу, попробую". Даже программа у меня была не до конца готова. Но очень хорошо помню ощущения после выступления. Я понял, что выступил действительно хорошо. А минут через двадцать после окончания конкурса мне позвонили: берем.

Сначала во Львове снимал квартиру. Но потом хозяйка решила ее продать. Помню, как однажды она пришла в квартиру и, пока я стоял рядом, совершенно спокойно показывала жилье другой женщине, будто меня там вообще не было. А через несколько дней выяснилось, что именно ей она и продала квартиру. Некоторое время я жил в театре. Там есть специальные комнаты для гостей – режиссеров и других людей, которые приезжают работать над постановками. Вот в таких комнатах и жил. Опыт, скажем так, был интересным.

Конечно, хотелось поселиться в лучшей комнате. Но как только приезжала какая-то важная персона, сразу просили переехать в менее комфортную. Однажды я даже неделю или две прожил в комнатке без окон. Просыпаешься утром и совершенно не понимаешь, который час, день это или вечер. Но об этом вспоминаешь даже с улыбкой – еще один опыт. Но тогда я постепенно понял, что вряд ли останусь во Львове надолго. Потому что у меня так и не появилось ощущения дома. А когда этого нет, сложно найти ответ на вопрос: зачем здесь оставаться навсегда? А поскольку всё было немного "на чемоданах", в какой-то момент понял: нужно уезжать.

– А не жалели? Насколько я знаю, вас пытались удержать в театре. В частности, говорили о возможном участии в спектакле "Я вижу, вас интересует тьма", который впоследствии стал одной из самых громких премьер года.

– Если бы я остался во Львове, мы с вами сегодня бы не разговаривали. Потому что тогда в моей жизни не было бы ни "Тихой Навы", ни "Кофе с кардамоном", ни "Дела НБР", ни Театра Франко, ни многих ролей, которые у меня есть сейчас. Все то, что у меня есть сегодня, мне дал Киев. И я очень счастлив, что все сложилось именно так. А спектакль "Я вижу, вас интересует тьма" я смотрел. Это действительно очень хорошая работа.

– Мне кажется, вы бы там неплохо разгулялись, ведь вам предлагали роль персонажа с темным, неоднозначным характером. А вы особенно любите таких героев.

– Не обязательно! Когда я посмотрел "Тьму", понял одну интересную вещь: мы сейчас говорим о двух разных людях. Есть я, который когда-то хотел остаться во Львове ради этого спектакля. И есть я, который спустя несколько лет сидел в зале. На тот момент у меня было за плечами более десятка ролей, поэтому я смотрел на спектакль профессиональным взглядом. Понимал, как бы я работал с этим персонажем, что можно было бы в него добавить, какие оттенки найти. А если бы я остался во Львове, эта роль была бы для меня одновременно мечтой и страхом. Я бы постоянно думал: "Справлюсь ли? Правильно ли играю?" Зато, глядя на спектакль уже позже, я почувствовал: "Да, я знаю, как это делать". И тогда понял, что вырос как актер. Поэтому не жалею, что уехал. Наоборот, кажется, тогда я поставил на другую лошадку – и она прибежала к финишу первой.

Также читайте на OBOZ.UA интервью с режиссером Семеном Горовым — о том, как война изменила шоу-бизнес, $70 тыс. от Меладзе и цену комфорта для Повалий и Ани Лорак.

Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и в Viber. Не ведитесь на фейки!