Блог | Волынь не должна стать ловушкой: как Украине примириться с Польшей и не отречься от себя

Поскольку украинско-польские споры не утихают, я хотел бы предложить взглянуть на проблему с другой стороны. Но сначала кратко о том, из чего мы должны исходить. Во-первых, не нужно отрицать уничтожение польского гражданского населения – очевидно, это было военное преступление. Это нужно признать. Во-вторых, нельзя сравнивать цифры жертв. Не потому, что счет не в нашу пользу. Убийство одного поляка только за то, что он поляк, – это уже слишком много. Как, собственно, и убийство одного украинца из-за его национальности. Даже одна невинная жертва – это слишком много. Убийства детей и мирных жителей не имеют оправдания ни с одной из сторон. И никакие цифры не оправдывают ни одну из сторон, потому что не существует такого соотношения жертв, которое перевесило бы чашу ответственности в ту или иную сторону. Мы можем приводить отдельные примеры убийств детей, но это не поможет нам в попытке примирения. 

Если насилие было обоюдным, а количество жертв мы не сравниваем, то, очевидно, нужно смотреть на причины этого насилия. Что мы имеем? В части польского публичного дискурса украинское насилие 1943 года представляется как отправная точка, после которой польские действия рассматриваются прежде всего как ответ. Но отсчёт начинается не там. Этому насилию на самом деле предшествовали десятилетия государственного давления на коренное большинство, которое и привело к эскалации, ставшей в конечном итоге обоюдной.

Встречал польские комментарии о том, что это было сосуществование двух народов на одной земле. Однако земли, которые оба народа считали своими, – это не Волынь и Восточная Галичина. Зона подлинного переплетения двух народов, примерно сопоставимых по численности, лежала западнее – Холмщина, Подляшье и т. п. И именно оттуда коммунистическая Польша в 1947 году выселила более 140 тыс. украинцев в рамках операции "Висла". Но это отдельное крупное преступление коммунистической Польши, совершенное совместно с советским руководством, которое, кстати, гораздо реже фигурирует в польской общественной памяти, чем Волынская трагедия.

Волынь же не была территорией двух примерно равных национальных общин. На Волыни украинцы никогда не были меньшинством, напротив – украинцы там составляли подавляющее большинство. По данным польской переписи 1931 года украинцы составляли от двух третей до 70% населения, во многих уездах – более 80%. При этом перепись считается заниженной в пользу поляков, а часть польского присутствия в сельской местности была следствием государственной колонизации. То есть это было не "нетерпимое меньшинство", а этнически и исторически украинская земля с польским меньшинством – коренное большинство на своей земле, которое требовало элементарного – школ, своей церкви и языка. Ответом польского государства на эти элементарные требования коренного большинства стала политика пацификации. Отсюда и возникла радикализация.

Вот такую последовательность нужно выстраивать, а не ту, которую выводит Снайдер, ставя в основу украинское насилие, а польское – лишь как реакцию, что является подменой причины и следствия. Таким образом, ущемление прав коренного населения радикализировало настроения, приведя к жестоким чисткам, которые вызывали такие же чистки с другой стороны. Кольцо замкнулось, потому что далее насилие порождало еще больше насилия.

Что же делать и как искать примирение в условиях взаимных обвинений? Здесь стоит вспомнить, что попытки примирения уже имели место в истории – хотя бы эксперимент Юзевского – это была действительно неплохая попытка примирения. Но этот "эксперимент" вскоре был свернут, когда после смерти Пилсудского возобладала линия эндеков, и политика повернула в сторону полонизации и уничтожения православных храмов. Таким образом, Польша вышла из проекта взаимопонимания в одностороннем порядке, это был сознательный выбор польского государства.

И вот сейчас нам снова нужно искать примирение, без которого нам, вероятно, Польша заблокирует вступление в ЕС. Что же делать? Какой выход из тупика? Прежде всего – осознать обеим сторонам, что совместное государство в эпоху национализма было практически невозможным, и украинцы имели право бороться за собственное государство. В отличие от поляков, у них его тогда ещё не было. Во-вторых – принять тот факт, что почитание украинских националистов в украинской традиции связано с борьбой против оккупации (преимущественно советской), а отнюдь не "за Волынь", как, возможно, думают поляки. Без ключевых фигур ОУН или УПА добиться создания государства было бы, если и возможно, то значительно сложнее и, очевидно, дольше. Итак, на мой взгляд, разграничение первопричин конфликта и морального оправдания преступления – это единственный честный путь к взаимопониманию. Ведь он позволяет признать вину без потери собственной исторической субъектности. К тому же признание заслуг исторических деятелей не требует замалчивания их преступлений. Можно, кстати, понаблюдать, как с этим работают немцы – они мастера в Vergangenheitsbewältigung (преодолении прошлого). Как они позиционируют, скажем, Мартина Лютера в музеях? Основатель Реформации был на самом деле нетерпимым в своем отношении к еврейскому населению и к другим вероисповеданиям. Он требовал лишения прав и изгнания еврейских верующих, поскольку, по его мнению, они совершали святотатство.

На фото – трактат Лютера "Об евреях и их лжи" (1543), который немцы выставляют в отдельной витрине в музее Лютера в Виттенберге. Там написано, что даже в XIX веке националистически-антисемитские круги подхватывали требования Лютера, направленные против евреев. Свой апогей использование его высказываний достигло в национал-социализме XX века, что, как известно, имело ужасающие последствия. Немцы пишут об этом в музеях, книгах, буклетах. Однако эту личность по-прежнему чтят, поскольку человек, реформировавший церковь, имеет большее значение для культуры благодаря другой стороне своей деятельности. Лютер остается одной из ключевых фигур в становлении немецкого литературного языка и Реформации, но его антисемитизм открыто анализируется и осуждается. Вот это и является признаком зрелой культуры (показать сложность личности, а не канонизировать).

То же самое касается Бандеры или Шухевича – их место в истории обусловлено бескомпромиссной борьбой за государственность против тоталитарных империй. Но это не означает, что общество должно терпимо относиться к их ответственности за трагедию польского гражданского населения. Проблема современного диалога заключается в том, что польский политический дискурс требует от Украины полного отречения от этих фигур. В условиях экзистенциальной войны за выживание такое требование, по сути, является покушением на саму идею украинской вооруженной борьбы за независимость.

Поэтому настоящее примирение будет возможным лишь тогда, когда Польша примет антиимперскую и государствообразующую суть украинского националистического движения, а Украина – осудит военные преступления, не опасаясь очернить своих героев, научившись работать со сложной историей так, как это делают немцы или другие европейские институты. То есть Украина не должна отрицать преступления, совершенные украинцами, чтобы сохранить право на собственную историю. Но и Польша не должна отрицать украинскую борьбу за государственность, чтобы сохранить память о польских жертвах.

Украина может признать преступления против польского гражданского населения, но в то же время имеет право считать борьбу украинского освободительного движения за независимость легитимной исторической борьбой. Точно так же Польша имеет право сохранять память о польских жертвах, но в то же время должна признать, что украинское национальное движение возникло не из "ненависти к полякам", а из стремления народа обрести собственное государство. Эти утверждения вовсе не противоречат друг другу. Наоборот – одновременное их формулирование и является признаком зрелой исторической культуры.