Блог | О тех, кто не хотел повторять

В нашей семье война никогда не была героической легендой.

Не была поводом для громких тостов, патриотических лозунгов и парадного восторга.

Она была холодом. Голодом. Страхом. Молчанием. Болью. Слезами.

Она была тем, о чем старались не говорить — не потому, что забыли, а потому что помнили слишком хорошо.

Мой дед, Михаил Васильевич Цепенда, был мобилизован с Западной Украины и прошел через ту страшную войну, его брат Степан погиб.

В детстве я не понимал своего деда.

Он совсем не был похож на сияющих фронтовиков, которых нам привозили в школу накануне 9 мая — уверенных, красноречивых, с историями о подвигах и иконостасом орденов, который должен был подтверждать каждое слово. Они рассказывали, как уничтожали огневые точки, как сражались с превосходящими силами противника, как из трофейного "Вальтера" сбивали самолеты. Обязательно упоминали решающую роль партии и правительства. Их речи были похожи на театральные монологи: благородная седина, правильные интонации, пять гвоздик в руках.

Это был образ эталонного героя.

Мой дед был другим. Он никогда не говорил о войне.

Если по телевизору начинался фильм про героические фронтовые будни — просто вставал и выключал. Без раздражения. Без комментариев.

Однажды я спросил:

— Деда, что ты больше всего запомнил о войне?

Он помолчал и ответил:

— Холодно было… И есть очень хотелось.

А потом добавил, что никогда не пил "наркомовские сто грамм":

— Те, кто пили, долго не жили.

Тогда мне казалось странным, что человек, прошедший войну, не рассказывает о подвигах.

Помню и другой свой детский вопрос:

— А сколько фашистов ты убил?

Дед задумался и тихо сказал:

— Надеюсь, никого.

Только спустя годы я понял смысл этих слов. Понял его отношение к трагедии, в которую был втянут мир двумя диктаторами, для которых человеческая жизнь была расходным материалом.

Для меня война — это не кино и не парады. Это лица моих бабушек. Они никогда не говорили о войне громко. Стоило лишь спросить — и их лица менялись. Одна закрывала лицо руками и замолкала. Другая, кусая кулак, отворачивалась к окну, будто снова видела то, что невозможно забыть. Они плакали молча. А потом, вытирая слезы уголком платка, одними губами шептали:

— Лишь бы не было войны… В этих словах было больше правды, чем во всех маршах, речах и салютах.

Помню, как после очередной встречи с "эталонным ветераном" наша пионервожатая — бодрая, громогласная женщина лет сорока — попросила класс рассказать о своих героических дедах.

Но класс молчал. Потому что у большинства из нас были другие деды.

Для них 9 мая не было праздником.

Это был день памяти. День скорби. День тех, кто не вернулся.

Дед моего приятеля в День Победы всегда уезжал на дачу.

— Почему? — спросил я.

— Ему стыдно быть живым перед теми, кто потерял родных. Тогда я был шокирован таким признанием. У этого человека действительно не возникло бы желания надевать гимнастерку, увешиваться орденами и медалями, горланить "Катюшу", ходить по улицам, поздравляя соседей с "праздником", зная, что у одной убило детей, у другой не вернулся муж, а вот этот мужчина никогда не увидит своего отца.

Со временем я понял одну страшную вещь.

Лозунги вроде "Можем повторить!" рождаются не у детей и внуков тех, кто действительно прошел через этот ад. Их придумывают люди, для которых война всегда была красивой картинкой — с гвоздиками, маршами, парадами и правильными речами начальников. Именно они предали память миллионов погибших, превратив трагедию в праздник.  Именно они наряжают детей в пилотки, обвязываются георгиевскими лентами, превращая память о войне в плакат, миф и повод почувствовать себя частью чужого подвига. Желание "повторить", "дойти до Берлина" или "разнести Лондон" возникает только у тех, чьи семьи не пугались почтальона, идущего к калитке, не хоронили близких в братских могилах, не жили годами с этой болью и страхом повторения подобного. Настоящие фронтовики не хотели ничего повторять.

Они слишком хорошо знали, что такое война. И понимали главное: в войне не бывает победителей.

А я понимаю, что именно мои Деды Воевали.