Блог | "Великая война профессоров. Науки о человеке (1912–1923)". Отрывок из книги Мацея Гурного
Будьте первыми в курсе главного – подпишитесь на Новини на OBOZ.UA в Google
Переводчица: Елена Шеремет
Аннотация
"Великая война профессоров" – это новаторское исследование польского историка Мацея Гурного о том, как Первая мировая война велась не только на фронтах, но и в головах интеллектуалов. Среди географов, антропологов, психологов, историков и социологов Европы – от Парижа до Львова, от Вены до Белграда – разворачивалась своя война: "война духа", битва за определение наций, рас, территорий и границ, за право описывать "других" и конструировать "своих". На интеллектуальном театре этой войны имперское наследие переплеталось с национальными амбициями, и формировались основные научные представления о пространстве, теле и разуме – три измерения, из которых возникала современная нация.
Гурный показывает, что во время Великой войны науки о человеке стали важными элементами политических стратегий. Интеллектуалы задолго до войны искали ответы на идеологические запросы правителей, а научные концепции всё больше влияли на геополитику, пропаганду и коллективное сознание. Именно эти представления стали одним из инструментов политической мобилизации в межвоенный период и сформировали предпосылки, подтолкнувшие Европу к Второй мировой войне. В то же время эта книга помогает понять современную природу российской агрессии, опирающейся на давние имперские модели, отрицающие самобытность других наций.
Книга издана при поддержке Польского института в Киеве.
Ссылка на книгу: по ссылке.
Раздел "Тело (антропология)"
Эндрю Д. Эванс отмечал, что и в австро-венгерских, и в немецких исследованиях, проводившихся в лагерях для военнопленных, стерлась фундаментальная для антропологии грань между расой и народностью. Из-за ненависти к европейским врагам на них постепенно начали смотреть не как на членов одного расового сообщества, а скорее так, как раньше присматривались к неевропейским "другим". Благосклонность и признание со стороны некоторых антропологов в адрес вражеских солдат с другим цветом кожи были риторическим приемом. Речь шла не о том, чтобы символически поднять их до уровня, отведённого белым европейцам, а скорее о том, чтобы свести некоторых европейцев к уровню, на котором, как считалось, находятся неевропейские расы.
В Австро-Венгрии этот процесс происходил несколько иначе, чем в Рейхе. Главное отличие заключалось в иной геополитической перспективе. В основе проекта Пеха лежало понимание, что самым опасным врагом монархии была Россия. Отсюда и интерес к её народам. В то же время в Германии исходили из того же увлечения расовым разнообразием, которое проскальзывало и в полных возмущения голосах об ордах африканцев и азиатов, которых сюда загнали французы и британцы. Из этого следовало, что изучение африканских и азиатских военнопленных является более важным.
Термин, сыгравший главную роль в военных дискуссиях о расе, – "монголоизация". Исследования Пеха с самого начала были направлены на выявление именно тех анатомических черт, которые считались монголоидными. В частности, внимание обращали на кривые ноги и на "монголоидную складку" (на веках). В устоявшейся среди исследователей схеме записи собранных результатов плюсом обозначали те, которые считали присущими монголоидной расе, минусом – все остальные. Согласно своим предварительным соображениям, Пех планировал сосредоточиться на кавказских, сибирских и монголоидных народах Юго-Восточной России. Однако уже в 1916 году среди тех, кого он исследовал, появлялись русские, белорусы, а также – хотя и в меньшей степени – украинцы. Параллельно среди украинцев велась пропагандистская кампания, направленная на привитие им понимания того, что они не имеют никакого родства с великорусами. В итоге россияне составляли примерно 20 % военнопленных, которых исследовали в Австро-Венгрии. Характерно, что в исследованиях Пеха почти не учтены те народы царской империи, которые заселяли и Австро-Венгрию. Исключением были "малороссы", национальная принадлежность которых – как мы уже знаем – была предметом дискуссий. Как отмечает Эванс, это был своеобразный вклад антропологии в интеграцию народов монархии. Несмотря на языковое и расовое разнообразие, а также на конфликты, которые их разделяли, они всё же представляли собой единое целое по сравнению с "монголоизированным" врагом. По словам Отто Пфайфера, который ссылается на исследования антропологов, это единство подтверждалось даже героическими действиями войск во время обороны Львова: "Россия бросила сюда уже весь свой арсенал варварских племен из Сибири, а против них [...] формирования, состоявшие из всех славянских народов монархии в полном единстве с немецкими, венгерскими, румынскими и итальянскими полками, которые отважно и верно защищали центральноевропейскую культуру".
Однако попытка объединить страну, противопоставляя себя образу "расового" врага, таила в себе определенные угрозы. Сам факт расовой азиатскости России, как казалось, не требовал особых доказательств. Он полностью соответствовал основным мотивам её военного стереотипа, лишь дополняя и обогащая его специальными терминами. Анонимный автор статьи, посвящённой "монголоизации" России на страницах Zeitschrift für Socialwissenschaft, сравнивал этот процесс со смешением славянских и урало-алтайских элементов, которые легли в основу финского народа, и приходил к выводу, что если финны достигли высокого уровня цивилизации, то русские деградируют, проявляя всё больше "соматических и психологических" монголоидных элементов. Им якобы было свойственно перенимать черты народов, которые с расовой точки зрения стояли ниже. Доказательством этого было хотя бы явление "якутизации" русских в Сибири. На обочине этих рассуждений оказалась смежная тема: насколько многовековое сосуществование с татарскими кочевниками повлияло на "монголоизацию" украинцев. Эту идею в своей работе, изданной уже после смерти мужа, развила Гелла Пех. Полностью отвергнув очерченную Эвансом парадигму австрийской военной антропологии, она утверждала, что украинские беженцы из Волыни в значительной степени монголоизированы:
"Какими бы недостаточными ни были наши знания о монголоидных чертах, на основании приведенных ниже признаков […] я склонна признать их принадлежность к монголоидам; это тяжелая жировая складка над веком, впалый короткий нос с тупым кончиком и ноздрями, направленными вверх; большая ушная раковина с приросшей или удлиненной до щеки мочкой, длинная прямая верхняя губа; большое расстояние между внутренними уголками глаз, асимметричные щеки с характерными жировыми мешочками, приплюснутая нижняя часть лица со слаборазвитым подбородком. Рост в лучшем случае средний, крепкое телосложение, ноги и руки короткие. […] Женщины склонны к увеличению жировой ткани. Волосатый покров тела незначительный, волосы на голове редкие и прямые".
В 1914 году Гелла Пех и бывший ассистент Рудольфа Пеха Йозеф Венингер опубликовали методологическую статью, посвящённую методам антропологической оценки черт лица и строения черепа. Об изменении австрийского взгляда на расовую ценность украинцев свидетельствовала даже подборка фотографий, иллюстрировавших текст. Рядом с украинцем авторы разместили снимки "типичного" вьетнамца, индийца, сингальца и грузина. Поэтому неудивительно, что вопрос "монголоизации" глубоко задел деятелей украинского национального движения. Он оказался и в самом центре польско-украинской "войны духа".
К самым неопровержимым аргументам в этом столкновении прибег Степан Рудницкий. Его уже упомянутая выше немецкоязычная работа 1914 года содержала целый раздел, посвященный украинской расе. Правда, он признавал, что – как и все другие народы – украинцы имели смешанную кровь. Однако он подчеркивал, что их расовая смесь принципиально отличалась и от русской, и от польской. Столь же решительно он отвергал предположение, будто решающее влияние на монгольские примеси оказала история страны. В целом, – как писал Рудницкий, попутно ставя под сомнение почти повсеместное убеждение, – Восточная Европа в расовом смысле значительно менее гетерогенна, чем западная часть континента. В Украину захватчики прибывали лишь ненадолго и не оказывали никакого влияния на местное население. По мнению Рудницкого, однозначным доказательством против утверждения о том, что украинцы родственны полякам, русским или монголам, были биометрические данные, заимствованные из публикаций, посвященных российской Украине. Особенно четко он сформулировал это в украинской версии своей книги, изданной в 1916 году. В комментарии к удивительно скромной таблице со сравнением базовых статистических данных о телосложении поляков, украинцев и русских он писал:
"Эти три строки цифр, полученных с помощью краткой естествознательной науки, говорят больше, чем толстые тома. [...] Из этих нескольких цифр как нельзя лучше видно, что мы, украинцы, – самостоятельный народ, что мы не полонизированные москали или русифицированные поляки, а народ самостоятельный даже с расовой точки зрения, чего, напротив, нельзя сказать о поляках или москалях". Расовая самостоятельность, напомним, не означала, что Рудницкий прямо определял украинцев как отдельную расу. То, что он сделал с предыдущими выводами антропологов, – прежде всего с недавно изданной работой украинского исследователя из России Хведора Вовка – заключалось в довольно деликатном переносе акцентов без отклонения от норм научного объективизма. Рудницкий не переигрывал данные, служившие ему основой для аргументации, а добавлял к ним соответствующий комментарий. Без этого комментария можно было с таким же успехом считать, что приведенные в его книге цифры свидетельствуют о расовом сходстве украинцев и их соседей. Рудницкий не был оригинален в своем описании физических черт доминирующего в Украине антропологического типа. Вовк также считал, что украинцы относительно однородны: "темноволосые, темноглазые, среднего [...] роста, брахицефальные [...] с прямым носом", с относительно длинными ногами и короткими руками. Однако, по его мнению, эти современные черты могут лишь помочь гипотетически представить, как выглядели первобытные жители страны, когда украинцы и белорусы еще составляли этнографическое единство. В XX веке, как он писал, никто, кто знает историю Украины, не может надеяться, что её жители будут иметь какой-то особенно чистый этнический тип.
Рудницкий не противоречил тогдашнему уровню знаний, утверждая, что украинцы представляют динарскую расу, также известную как адриатическая. Это была прямая отсылка к тезисам французского антрополога Жозефа Деникера начала XX века. Он вновь лишь перенес акценты, превратив Украину в центральный и относительно чистый с расовой точки зрения очаг такого типа, который Деникер локализовал прежде всего на Балканах. Новым было и отождествление динарской расы с праславянами. По-видимому, он уточнил другой тезис Деникера – о наличии среди поляков и в значительно меньшей степени среди русских так называемого вислинского типа (Vistulienne). Этот тип, в отличие от динарского, характеризовался значительными примесями монгольской крови. О польско-российской близости также должны были свидетельствовать данные измерений, приведённые антропологом. Придя к выводу, что с точки зрения расы и польские, и русские соседи мало чего стоят, в следующей книге, написанной уже после войны, Рудницкий обратился к украинской интеллигенции с программой национальной евгеники. Программу общественной гигиены он дополнил призывом избегать браков с представителями малоценных с расовой точки зрения народов: поляками, русскими, румынами, евреями, турками и татарами. Зато желательными были отношения с нордическими германцами, динарскими южными славянами и чехами.
Украинские деятели национального движения приняли тезисы Рудницкого в полном объеме, особенно в той части, которая касалась польско-российской близости. По тем же причинам они подверглись острой критике со стороны польских авторов. Станислав Гломбинский, назвавший труды Рудницкого "антропологическим шарлатанством", писал в ответ:
"Ведь из истории известно, что на территориях, которые ныне заселяют малороссы, проживали многочисленные и разнообразные племена, смешивавшиеся со многими кочевыми народами и чужими расами (монголами, татарами, валахами) [...]. Поэтому не может быть и речи о том, чтобы всерьёз приписывать "украинцам" особый расовый тип. [...] Поэтому украинцы не образуют никакой отдельной расы, не имеют также [...] общего прошлого, общей культуры; именно из-за этого нет и единого названия этого племени".
Однако в польско-украинской "войне духа" главную роль сыграло умение влиять на общественность за рубежом. В этом смысле Рудницкий одержал бесспорную победу в Германии, где его тезисы охотно публиковали, а также – что, что более важно –, включили в более широкие выводы немецких антропологов и географов. Интересным свидетельством такой рецепции стали публикации на страницах журнала немецких сторонников "украинского дела", который финансировали, в частности, и власти, – Osteuropäische Zukunft". Уже в первом ежегоднике вышел текст Рудницкого с кратким изложением его предварительных выводов, с особым акцентом на динарской природе украинцев. Следующая часть его исследования открывала второй ежегодник. В следующем номере был опубликован более общий текст антрополога и одного из самых влиятельных немецких представителей движения расовой гигиены Фрица Ленца, посвященный нордическим элементам в "крови" восточноевропейских народов.Русские сохраняли остатки нордичности лишь на периферии своей этнической территории. Зато центр был "татаризован". Немного больше внимания Ленц уделил полякам, о которых считали, – как он ошибочно писал, – что в языковом смысле они с немцами более родственны, чем, например, эсты.
"С расовой точки зрения этот тезис бессмыслен. Так, у поляков значительно меньше нордической крови, чем у немцев. У них наблюдаются значительные наслоения тюркского типа и – что интересно – средиземноморского происхождения, происхождение которого не совсем понятно. Возможно, эти черты возникли под влиянием южных татар (крымских), которые, в отличие от северных (казанских) татар, преимущественно являются носителями средиземноморской расы".
В оценке украинцев Ленц полностью соглашался с Рудницким. Хотя они, по его мнению, не принадлежали к нордической расе, а представляли динарский тип со средиземноморскими наслоениями. На этот раз речь об их татарском происхождении не шла. Тезисы Рудницкого среди немецких практиков и ценителей расовой антропологии получили одобрение прежде всего потому, что прекрасно вписывались в популярную в то время специфическую расовую историософию.
