Блог | Памяти моего Донбасса. Далекие облака Донецка

Кто наблюдает ветер, тому не сеять;

и кто смотрит на облака, тому не жать.

Екклесиаст

Вы бывали когда-нибудь на коксохимическом заводе? Нет? Ну и слава богу. Для экскурсий это не самое подходящее место, а для работы тем более. Помню, прошелся я вдоль печей в нейлоновой рубашке тогда они были еще модными. Молодой был, глупый. Вернулся уже в сеточке, рубашку проело насквозь капельками кислоты. Этим там и дышат, там и металл недолго выдерживает, так что не советую. Хотя ночью коксохимы красивы мрачной индустриальной красотой. Над батареями вечным огнем бьются на ветру факелы-флаги сжигаемого газа, видные издалека в наших краях, а днем над степью плывут белоснежные громады облаков.

Германа Мелвилла, который раньше Льва Толстого написал первый роман-эпопею, великий "Моби Дик", упрекают порой за то, что по его книге нельзя учиться охоте на китов и разделке их туш. Напрасно упрекают. Роман все же не руководство по китоловному промыслу, а художественное произведение, так что туши тушами, а души душами. И все же именно этот грандиозный роман можно считать первым технотриллером, в нем впервые, задолго до Хейли показана технология конкретного производства. Но любое производство это в первую очередь специальности, профессии, работы. О них я и хочу поговорить.

Углезагрузочный вагон всю свою короткую жизнь проводит в поездках по коксовой батарее, вот главный энергетик и потащил меня наверх. Оттуда открывался прекрасный вид! За дымящими трубами соседнего меткомбината виднелись жилые кварталы Макеевки, за ними угадывались заводские дымы Донецка, а с другой стороны, за железной дорогой и чахлой, отравленной зеленью дач простирались нивы и лесопосадки, синие терриконы и темные шлаковые отвалы – до самого горизонта, на котором дымили не то горловские, не то енакиевские заводы. Пейзаж. Родина! Я залюбовался природой и прослушал часть объяснений:

– ...и недавно поставил обсадные трубы, толстостенные. Раньше через полгода все сыпалось, а сейчас – гляди!

И энергетик пнул ногой трубу, проложенную по ограждению. Что-то затрещало, хрустнуло – и секция ограждения обвалилась, повиснув на кабеле! Энергетик задумчиво посмотрел на соседние секции и покачал головой. То, что он произнес при этом, я приводить не буду, слишком уж специфична заводская терминология...

Под нами в сотнях печей горел уголь, тысячи тонн угля, душила жара, снизу тянуло дымом, воздух переливался, искажая формы предметов, да и был ли это воздух? Степной ветер замирал перед гудящими батареями, брезгливо задувал в устья печей и улетал в поисках ковыля и простора.

Так начиналась моя работа в наладке. Иногда я задумываюсь о ней и о работах вообще. Их много, они разнообразны, но самое удивительное то, что на каждую находится желающий. Как писал Мелвилл, много на свете китов, но много и китобоев. И он знал, что писал! Некоторыми работами живут и кормятся поколения и поколения людей. Обычно это традиционные занятия, тесно связанные с повседневной, обыденной жизнью. Таковы, к примеру, профессии врача, учителя, проститутки, священника, строителя. Как видите, не так уж и много профессий добавило время к этому перечню. Да, я не упомянул земледельцев и скотоводов, но это не профессии, это образ жизни.

Как и наладка. Я вот наладчик, этим и интересен. У меня редкая и необычная работа, но она практически незаметна. Ну, наладил ты сложный станок или ракету и что? Кому это важно, кто узнает об этом, кроме специалистов? Мы чуть ли не бойцы невидимого фронта, но в отличие от рыцарей плаща и кинжала излишняя скромность нам не нужна, она даже вредит. Потому что настоящий наладчик носит в своем рабочем портфеле и маршальский жезл и лавры барона Мюнхгаузена! И знаете, эта работа не позволяет ни засидеться, ни закиснуть. Где только я не бывал, чего только не повидал, чем только не занимался!

Она-то и привела меня на коксовую батарею, полукилометровый блок узких вертикальных печей, штук четыреста в блоке. В каждую загружают 24 тонны угля, и через 16 часов получают 16 тонн кокса. Куда девается остальное, догадайтесь сами. Раскаленный кокс выталкивается в специальный вагон (не в наш, в другой), тот загоняют в градирню и заливают водопадами воды. Это так называемое мокрое коксотушение, при котором высоко в небо вздымаются тугие, белоснежные облака пара, очень красивые издалека.

В нашем краю привыкли к таким красотам. Но это не водяной пар. Эти красивые облака – из кислотных аэрозолей, они все отравляют. Вокруг Донецка и в нем самом таких заводов не один и не два, есть даже крупнейший в Европе. На сухое тушение инертным газом либо углекислотой, как это давно делается везде, нет средств. Их не было при коммунистах, нет и сейчас. А в будущее я заглядывать не хочу: у применяющих мокрое коксотушение его нет.

Так вот, уголь в печи надо загрузить. По 24 тонны в каждую из четырехсот и чаще, чем раз в сутки. На ЯКХЗ стоят три такие батареи, и если вы в ладах с математикой, то можете на досуге подсчитать, сколько эшелонов угля съедает один этот завод. В эшелоне до сорока вагонов, в каждом из них пятьдесят тонн угля. Надеюсь, теперь вы понимаете, для чего нужны наши шахты?

Над батареями высятся угольные бункеры, из них заправляют вагоны, те снуют по рельсам и высыпают уголь в люки печей. Такой югославский вагон мы и монтировали. Пульт управления можно было компоновать по-разному – эргономика! – этим и кондиционером вагон выгодно отличался от дубовых советских конструкций.

Я тогда еще не был мизантропом, вот и решил выяснить у самого машиниста, как же ему будет удобнее работать. Да и вообще, монтировать серьезные машины только по чертежам и схемам рискованно, мало ли что. Помню, на одном из заводов, в одном из цехов вентиляция не действовала еще со времен царя Гороха. Скорее всего, она и при нем не действовала, судя по толщине слоя пыли! Мы восстановили все цепи и допустили лишь одну, но непростительную ошибку, включили без предупреждения. Эффект был потрясающий – наступил конец света! Человек сто вылетели из цеха в мгновение ока, черные и по-черному матерясь! Хорошо, что я не Дездемона…

Н-да. Мои ли монтажники перепутали фазы, или у цеховых электриков был непорядок с их чередованием, но вентиляция заработала в обратную сторону. Все вековые отложения вдуло внутрь. Ад кромешный! Я вышел последним, задыхаясь, спотыкаясь и чуть живой. И знаете, когда мы сфазировали питание правильно, никто не захотел присутствовать при повторном пуске. Ну и напрасно! Никогда еще в цехе не было так свежо и чисто. Что вы там вспоминаете? Авгиевы конюшни? Что ж, думаю, приблизительно так оно и выглядело. Но пора нам все же перейти к работе машиниста углезагрузочного вагона, его называют еще оператором. Это та еще работа! Собственно говоря, мой рассказ висит на ней, как на гвозде.

Я снова карабкался на верхотуру и, задыхаясь, шел по горячей крыше коксовой батареи. В кабине вагона меня встретил огромный мужик в одних семейных ситцевых трусах, съехавших с потного пуза, в резиновых галошах – и со шваброй наперевес. Смахнув пот с чумазого лица, он взмахнул ею, как Посейдон трезубцем, и проорал что-то плохо слышное в шуме механизмов. Вагон зазвенел, тронулся с места, и началось!

Да, это была моя первая работа в наладке, но и потом, побывав на десятках заводов, повидав всякое, я отмечал про себя, что такого потока, такого фейерверка движений и действий, да еще в таком темпе, я никогда не видел. Трудно даже подобрать аналогии. Ближе всего, конечно, боевой танец зулусов, а из классики разве что балет "Спартак" или половецкие пляски – в сольном варианте. Эдакий монобалет! Но это не танцы, это обыденная, повседневная работа.

Приняв уголь (знаете, как пылят его тонны, высыпаемые вам на голову?), надо подъехать к нужной печи, снять люк и высыпать в огнедышащее жерло. Люк из кабины не виден, поэтому на вагоне приваривают стрелку, а к рельсам метку, их надо совместить. Закрываем люк, на загрузку и к следующей печи. Не помню, сколько их входило в зону обслуживания, но оператор все время спешил. И оказалось, что без швабры и галош никуда, что они строго и оптимально функциональны! Вот, скажем, надо вам нажать кнопку и перебросить рычаг, но оказывается, что кнопка в одном углу кабины, а рычаг в другом. И что делать? О чем конструктор думал, чем? Оттого и половецкие пляски: не отрываясь от окна, чтобы не проскочить люк печи (видимость никудышная), вы делаете скользящий шаг в центр кабины, рука давит кнопку, балетный разворот, выпад шваброй и точное попадание в рычаг!

Галоши не дают скользить по металлу пола, к тому же любая иная обувь недолго выдерживает его температуру. И, боже мой, какая точность, какой темп – и в каких жутких условиях! Каждое движение оператора плавно перетекало в следующее, все было отработано до автоматизма и так шесть часов подряд! Без перерывов, перекуров и посещений туалета — шесть часов боевых зулусских танцев при температуре свыше пятидесяти градусов не оставляют в организме лишней воды. Поэтому и ничего из одежды, кроме трусов. В поте лица будете зарабатывать хлеб свой насущный, сказал Господь, и он знал, что говорил.

Вскоре закружилась голова от жары и угарного газа, зарябило в глазах от метаний оператора и зазвенело в ушах от его крика. Он старался, иногда это получалось, перекричать шум механизмов и высказать все, что он о них думает. Во многом его мнение совпадало с терминами энергетика цеха. Не могу припомнить, доработал ли я до конца смены? Вряд ли. И все же постарался скомпоновать органы управления поудобнее, для чего пришлось еще не раз забираться наверх, в эту угольную, с языками пламени инфернальную феерию. Но век вагонов краток. Кто будет монтировать следующий? Будет ли он таким же филантропом, как я? Что ж, я сделал все, что мог.

Если вам покажется, что лучшей профессии, чем машинист углезагрузочного вагона не бывает, значит, вы не видели барелетчика, этого Ланселота в черной промасленной робе и кирзовых сапогах. Изо дня в день стоит он с копьем наперевес рядом с открытыми пастями печей, весь в языках огня и клубах дыма. Одинокий рыцарь против множества драконов! Дым струится вверх, угарный газ вниз и уносят они с собой всю таблицу Менделеева. Барелетчик длинным ломом зачищает кромки печей от нагара. В просторечии его зовут долбое...м, а чуть деликатнее дятлом. Н-дас...

Понятно, что не всем дано быть астрофизиками или, допустим, ловить сачком чешуекрылых. Жизнь такова, какова она есть, но даже в нашем рабочем краю не хватало желающих изо дня в день махать тяжеленным ломом возле огнедышащих печей. Приходилось привлекать осужденных, и до четверти, а то и более рабочих отбывали здесь "химию", так это называлось.

Бывал я и на других заводах. В Макеевке, помню, ставил американский вискозиметр, и мне мешал яркий свет из окна. Я и спрашиваю у девчат, почему не повесят хоть плохонькие шторы? Оказывается, пробовали. Бесполезно! Вскоре те просто осыпались пылью. Журналы работ года через два читать уже невозможно, бумага расползается в руках. А ведь завод расположен в центре города... Что делать, от них в наших палестинах никуда не денешься.

На доменщиков и сталеваров во времена пресловутой гегемонии рабочего класса все насмотрелись, во всяком случае, старшее поколение должно помнить. Да, это тяжелые работы, символ металлургии и вообще труда. Но есть и другие. Моему отцу, к примеру, замечательному теплотехнику, мастеру термических печей листового цеха ДМЗ, часто приходилось забираться внутрь только что погашенной печи. Стенки едва переставали светиться, но ждать, пока они остынут, никак нельзя было – стране нужен металл!

Или вот в старых сортовых цехах наших заводов не хватало места вытянуть все обжимные клети в одну линию и вторую половину их ставили параллельно первой, но в обратную сторону. А чтобы повернуть прокат, нужны вальцовщики, жилистые мужики с огромными клещами в волосатых руках – выхватывать из валков раскаленный пруток, разворачивать его и втыкать во вторую линию. В отличие от машиниста углезагрузочного вагона они плотно одеты. Голым тут, в горячем цеху, несмотря на жару, не поработаешь, не дай Бог коснуться металла обнаженной кожей! Они похожи на укротителей огненных змей, но всю жизнь или пока есть здоровье, укрощать их – не приведи Господь! Факирам легче. Их змеи и не такие длинные, и не такие раскаленные, и не такие тяжелые.

Есть и другие работы на заводах, и все же на каждую находится желающий. Помните, Мелвилл писал, как неопытный капитан Деррик гнался за китом, которого невозможно было догнать, и философски заключал: "Да, много на свете китов, но много и Дерриков". Он хотел сказать, что хотя и много на свете китобоев, но некоторым из них не стоит выходить в море.

Укротителям хищников, а также учителям младших классов также нелегко приходится, а старших и подавно. Но недостатка в смельчаках не ощущается. А с другой стороны, предложите тому же вальцовщику работу на природе, на свежем воздухе, например, день за днем махать тяпкой на бесконечном колхозном поле, окучивая картофель, он в ответ покрутит пальцем у виска, сам, мол, окучивай! И с радостью вернется на свою каторгу. Многие, да что там, подавляющее большинство, согласны изо дня в день, из года в год, всю свою жизнь выполнять однообразную, монотонную работу, и это кажется мне самым невероятным. Им это даже нравится! Что ж, каждый выбирает кита по силам и мало желающих гоняться за Моби Диком.

Но я отвлекся. Конечно, коксохимы это не только кокс. Это еще и тонкая, сложная химия, и редкоземельные элементы, и благородные газы. Вам никогда не предлагали купить пару килограммов гафния? Нет? Вы даже не знаете, что это такое? Ну и слава Богу. Значит, вы не строите у себя в огороде атомный реактор. Из угля надо извлекать метан, делать моторное топливо, полимеры, лекарства, а кокс при этом вообще может оказаться побочным продуктом. Но вряд ли мы до этого доживем с нашими заводами.

Поэтому не торопитесь с экскурсией на коксохим и не спешите восхищаться прекрасным видом белоснежных облаков, величаво плывущих над степными просторами и городскими кварталами. Не стоит

2005 г.