Литературный конкурс. Одуванчик

ukr.text.doc Елена Иосифовна Ковальская:

- Батьку в 37-м в тюрьму взяли, мне 10 лет было. Прихожу в школу, меня оттуда гонят, говорят: «У тебя батька репрессирован, не ходи сюда». А я: «Неправда! Мой батька в тюрьме сидит!..» Он был железнодорожник. Его потом выпустили. И на фронт не взяли. Броня. А я так и росла неграмотной… Всегда все любили, чтобы я побольше работала, поменьше ела. Вот только за своим хозяином я и почувствовала, что меня кто-то жалеет. Мой Михаил Алексеевич был фельдшером на станции Шевченко. Мама у нас болела, лежачая была. Он приходил, проведывал её. Так познакомились. Он с отцом моим сдружился, мне помогал уроки делать. Потом во время войны он меня припрятал. Угоняли в Германию – вызывали в сельраду (нет, не немцы вызывали! свои! бандиты наши – палицаи и бендеровцы), он припрятал. И он был партизаном. Людям давал больничный. Ездили на задание. Я помогала. Приходят хлопцы к нам в хату, что-то оставляют, а я ему передаю. Кто-то в окно стукнул, выглянула, там полевая сумка. Михаил Алексеевич что-то туда сунул, да так и оставил во дворе. Утром – нет сумки, забрали. Приезжали к нам и в немецкой форме, и всякие… Давал и йод, и бинты, и марганец… А потом немцы отступали – он ушел в армию. Нас обвиняли, что с немцами мы гуляли… Но у меня и документ есть, что мы партизанам помогали…

Мы в Великой Яблунивке жили, немцы всех мужиков забрали на передовую окопы копать. А когда отступали, нас – баб – выгнали на улицу, подожгли село, перед собой всех гнали, всю улицу. Думали, наши не будут стрелять. Была ночь. Пригнали нас в Малосмеленку, у меня роды начались, немцы меня отпустили. В якомось погребе родила. 29 января, как Смелу освобождали – Сашин день рождения. Из пушек сильно стреляли. И так кричали наши, так громко кричали!!! «Ура» кричали. Они – русские – забежали, говорят: «Езжайте назад к себе, нас мало, мы не удержимся». Моя сестра на саночках повезла меня назад, в Велику Яблунивку. Хата не сгорела, только вся разбита, ни окон, ни дверей. Мы даже не знали, кто родился – мальчик или девочка. Только дома развернули – мальчик. И пуп перевязали…

Немцы ушли, муж забежал, сказал, - уходит на фронт. В Смеле их записывали. И сразу поехал под Корсунь-Шевченковский. В марте привез оттуда на санках раненого генерала. А потом все письма писал. Писал: «Как хочется пройтись в полный рост, так надоело на коленях ползать под пулями». Писал: «Кончаю писать письмо, кончает гореть бумага у друга…» Так вот они писали с другом письма. Один жжет, другой пишет. Много писем было… Где они теперь? В школу их брали…

И вот после войны мы эту хату с Михаил Алексеевичем построили. Было трое у нас детей, трое сыновей. Я так хотела, чтобы мои детки были грамотными, что были такие, как и все, коль я не такая. Все выучились…

И теперь он, Саша, старший, говорит: «Как же так, мама, мои младшие братья умерли, а я живой…» В Москве Саша живёт, далёко, в Москве… Недавно приезжал, бритва его там, на умывальнике у зеркала осталась, не трогаю, и пена на ней...

В военкомате говорят, если бы Лёша здесь погиб, то щось бы дали, или военкомат, или кто… А то в России. А в России она, его бывшая получила… Привезли Алексея; закопали… Никто ко мне не пришел, никто меня не поддержал. После похорон легла у себя на кровать, и вижу, как невестка, Лешина вдова, выносит в одеяле из хаты со своим родственником телевизор, который мне Леша подарил… Я встала и пошла на вокзал, на станцию Шевченко, там до утра сидела. И так стала каждый день… Еду вечером на Шевченко автобусом, уже темно. И сижу там, целую ночь сижу, присматриваюсь, хоть кто-нибудь похожий на него, на Лёшу моего был!.. Грязи, вшей на вокзале набралась. Подремлю. А потом утром еду назад, заеду к нему на кладбище. Прогоняли меня с кладбища. Упаду в венки и кричу, себя не помню. А потом еду до дому. И каждый день так. Дома не могла спать… И гудело, и стукало, и окликало. Вот легла, вдруг как бахнет фотография со стены, упала и разбилась. Ну, думаю, и бог с нею. Встаю, свет включаю, а фотография висит. Или вдруг начнет стукать в трубах… Или слышу – ведро с водой в сенях перевернулось, загрохотало… Только через два года мне сказали, – освятить нужно хату. Батюшка маком осыпал, святил…

О том, что Алексей в Чечне воевал, узнала после похорон. Уже когда провожали тех хлопцев, что привезли гроб. Подполковник, который привез гроб, плакал за столом: «Он был в Чечне пять месяцев – и ни царапины. Я три дня – весь изранен. И вот я остался живой, а его похоронили». Не знаю, что он там в Чечне делал…

Вдова Алексея стала сплетни о нем распускать, что у него любовница была… Да, он эту вторую свою жену не любил. Любил первую. Очень любил. Когда она ангиной болела, сидел рядом с ней, говорил: «Дыши на меня, дыши. И я хочу заболеть!» Это его батька на второй оженил. Говорил, гарная девка… Была у них дочка – умерла…

Ох, эта вторая, ох, мне выдавала!.. Говорит, что я к нему б… водила… И бить на меня кидалась. Это уже после смерти. А когда жив был – слова плохого про него не говорила…

Я и не знала, что на Алешу страховку выплатили. Просила, чтобы помогла памятник поставить. Отказалась. Ладно, я двух свиней продала, поставила памятник за 400 долларов. Квитанцию послала в часть, ответили, что деньги выплатили жене. Тогда она мне дала тысячу долларов.

Как-то часы Алеши пропали, потом вдруг появились. Алеша мне говорит, это она к колдуну какому-то возила. Я говорю: «Сынок, ты в это веришь?» Говорит: «Верю, мама». А когда он умер, привезла она сыночка их, внука моего. Говорю ему, это часы твоего батька, на тебе! Она как с ума сошла: «Положи!!! Не торкайся, не торкайся!!!» И я поняла, что правда, она колдовала.

Володя – средний сын, на 13 лет старше Алексея. Закончил училище в Киеве. Умер в Перми, в госпитале… В августе ещё приезжал, выгревался на солнышке. Сказал, что на следующий год не приедет, говорит, с финансами не получается. Он такой, что если в этом году в одном костюме был, то на следующий в другом приедет. А на октябрьские – 8 ноября – звонят: умер! По документам умер от инфекционного заболевания. Его в Киеве похоронили. Жена оттуда. И сын там.

Я помню, когда он принимал в Томске в части должность, была большая недостача у предшественника. Володя говорит: заставляют принимать по документам, а юрист говорит, что нужно принимать по количеству. Те, что заставляли по документам, говорят: принимай! на Ельцина все спишут! Да как же спишут!? Там недостача – оружие и всё такое – миллиарды! И вот звонят: умер…Уже нет слез. Душа будто дверью придавлена… Вот так…Семья как одуванчик: как дунул кто-то, все рассыпалось…