Элитные машины "для фронта" и стейки Вагю для детсада: глава Госаудитслужбы рассказала о самых дерзких схемах и результатах работы

Госаудитслужба за прошлый год выявила убытки для бюджета в размере 22,5 млрд грн. Среди многочисленных злоупотреблений встречаются особо дерзкие схемы.

В одном из детских садов мясо детям закупали по цене элитных стейков Вагю, в качестве гуманитарной помощи для ВСУ в страну ввезли элитные автомобили (Audi A8, Lexus, BMW), а на поставке одежды для военных зарабатывал "семейный подряд". И это лишь несколько из тысяч выявленных нарушений.

О том, как работают аудиторы, благодаря чему распорядители бюджетных средств научились обходить Prozorro и в каком ГП назначили себе зарплаты по миллиону в месяц, читайте в интервью OBOZ.UA с главой Госаудитслужбы Аллой Басалаевой.

О результатах работы

– Насколько та эффективность, о которой вы говорите во время отчетов, сопоставима с объемами сэкономленных для бюджета средств. Помним о заявлении Минэкономразвития, в котором указано, что около 98% выявленных вами нарушений – лишь описки и технические неточности. Как правильно понимать и оценивать результаты вашей работы, на какие цифры стоит ориентироваться?

– Что касается Министерства экономики, то они могут оценивать нашу деятельность только в одном аспекте – через мониторинг закупок. Это лишь один из четырех инструментов, которые имеет в своем арсенале Госаудитслужба:

• Аудиты;
• Ревизии;
• Проверки закупок;
• Мониторинг закупок.

Мы работаем непосредственно в системе Prozorro, у каждого нашего аудитора есть свой личный кабинет. Почему нашу работу комментирует именно Минэкономики? Потому что это министерство формирует политику в сфере закупок за публичные средства. Но когда они оценивают нашу эффективность, то делают это исключительно через призму мониторингов, потому что только их они видят в системе. Вся остальная информация о нашей работе до них просто не доходит.

Моя больная тема, по которой мы ведем открытые дискуссии с Минэкономики, – это прямые договоры. Они фактически обходят систему Prozorro, суть которой заключается в конкурентных торгах: это база, которая является нормальной для здоровой экономики. Если бы все закупки проводились через конкурентные торги, как того требует закон, рынок корректировал бы себя сам.

Что такое прямой договор? Это договоренность заказчика и поставщика вне системы Prozorro. Например, я – заказчик, мне нужна обычная ручка. Я сам определяю ее характеристики и объявляю: "Готов купить такую ручку за 1000 гривен". В прямом договоре вы мне ее за 200 гривен уже не продадите, потому что я сам зафиксировал такую высокую ожидаемую стоимость.

Если бы я вышла на открытые торги, где есть много игроков, каждый предлагал бы свою цену, рынку было бы невыгодно указывать максимум, потому что кто-то другой предложит меньше за то же качество. Рынок сам бы отсек переплату. В прямых договорах, к сожалению, происходит наоборот.

Эту дискуссию мы начинали с Минэкономики, впоследствии ее подхватили международные партнеры. Сейчас этот вопрос уже стоит в бенчмарках: Украина должна сократить количество случаев, позволяющих заключать прямые договоры.

Понятно, что в условиях войны и оперативной необходимости такие механизмы нужны. Собственно, так и появилось соответствующее постановление Кабмина. В начале полномасштабного вторжения Верховная Рада делегировала правительству право регулировать процедуры закупок. Теперь у нас вместо четкого закона – ряд "особенностей", которые регулируются постановлениями. Это удобно, потому что не надо проходить через тяжелые процедуры парламента, первые и вторые чтения, поиск голосов.

Мы просто вносим изменения в постановление Кабмина, где есть пункт 13-й. Он четко определяет случаи, когда можно заключать прямые договоры.

Если речь идет о срочной закупке после "прилета" – это безусловная необходимость. Но во многих других случаях этим пунктом просто откровенно злоупотребляют, чтобы избежать конкуренции.

– А даже в случае проведения закупки без электронных торгов, там же все равно публикуется договор, и вы его можете анализировать?

– В прямых договорах нам, по сути, не на что смотреть. Всего за 2025 год в системе Prozorro состоялось 3 690 660 торгов. Однако закупки, где мы имеем полномочия проводить мониторинг, – это только 423 276.

То есть, полномочия Госаудитслужбы по проведению мониторинга распространяется лишь на 10% от всего количества закупок. За год мы реально проводим 11 тысяч мониторингов.

В прямых договорах публикуется только сам договор и отчет о его выполнении. И все. Откуда взялась ожидаемая стоимость? Каково реальное состояние выполнения? Какие технические характеристики?

Когда торги конкурентные, мы видим всю цепочку: техзадание заказчика, предложения участников, процесс акцепта. Мы можем проверить, правильно ли выбрали победителя и соответствует ли его продукция заданным критериям. В прямом договоре этот процесс скрыт.

– Вернемся к первоначальному вопросу: могли бы назвать сумму, которая могла бы быть потрачена неправомерно или непрозрачно, но вы вовремя вмешались? Есть такая цифра?

– Сразу внесу ясность в цифры. Реальных убытков – то есть средств, которые уже фактически потеряны государством — выявлено на 22,5 млрд грн. Когда мы фиксируем ущерб, это автоматически означает уголовное дело, потому что потеряны ресурсы.

Но, как показывает опыт, не всегда имеется умысел завладеть деньгами. Часто это просто ошибка. В странах ЕС нормальная практика, когда субъекту дают возможность устранить нарушения: "Я виноват, спасибо, что обнаружили. Сколько должен вернуть?". Возвращает – и последствия исчерпаны. У нас все иначе.

Мы проанализировали ситуацию: в 2025 году суммы добровольных возмещений в бюджет резко сократились. Потому что объекты контроля (директора предприятий, чиновники) поняли: как только они возвращают деньги, правоохранители трактуют это как признание вины и "законченный состав преступления". Человек хочет наполнить бюджет в дефицитное время, а к нему приходят с подозрением. Поэтому они предпочитают годами оспаривать наши выводы в судах, чем платить.

Я обсуждала эту проблему с Офисом Генерального прокурора. Там нас поддерживают. Сейчас мы подготовили проект изменений в Уголовный кодекс: если убытки возмещены сразу после или во время нашей проверки – это не должно считаться преступлением.

– Возможно, я профдеформирован, но суммы коррупционных сделок, которые мы слышим из разных "пленок", выглядят космическими и измеряются сотнями миллионов долларов. Названные вами цифры возвращенных государству сумм не всегда с ними коррелируют.

– Следует понимать разницу в инструментах. Наша основная инспекционная функция — реактивная. Мы приходим тогда, когда нарушение уже произошло. Проактивная же функция – это внутренний аудит, который должен работать внутри самих министерств и ведомств.

Именно внутренние аудиторы должны предоставлять руководителю независимые и объективные выводы и рекомендации по управлению рисками, законности и результативности использования ресурсов.

Мы же, сидя здесь, не видим, что они подписывают прямо сейчас – мы придем к ним в 2027 году и только тогда зафиксируем факт. Поэтому главная задача для Украины – построить такую систему внутреннего контроля, которая сделает невозможным эти нарушения в принципе.

Сейчас мы ведем активные дискуссии с международными партнерами. Был проведен ряд исследований, в частности совместной инициативой ОЭСР и Европейского Союза SIGMA, которая анализировала наши методики и глубину контрольных мероприятий.

Выводы европейцев сводятся к тому, что наша деятельность эффективна, и, вероятно, функцию внутреннего аудита следует передать нам. До 2016 года в Госаудитслужбе такая функция существовала.

Возвращение этих полномочий – очень правильный и сильный шаг. Потому что сейчас внутренний аудитор часто "сидит под руководителем" и от него зависим: руководитель платит ему зарплату, назначает премии, и аудитор фактически должен учитывать его мнение. Поэтому нужно изменить законодательство так, чтобы аудитор был независимым и мог реально останавливать схемы, не боясь увольнения.

– Можем проанализировать конкретные кейсы. Госаудитслужба провела аудит Львова, и результаты оказались достаточно скандальными: нарушения описаны на десяток томов. Что происходит дальше? Материалы переданы, но есть ли результат?

– Передача материалов правоохранителям – это не формальность, мы ожидаем реальных результатов. Поверьте, наши аудиторы (а их более 2,5 тысячи по всей Украине) находятся под бешеным давлением и коррупционными рисками со стороны объектов контроля. По Львову — материалы переданы, и я не скажу, что там совсем ничего не делается. Вопросы постепенно исправляются.

У каждого города своя проблематика, но Львов нас удивил. Его специфика – огромное количество международных кредитов. Город берет их даже больше, чем может потратить на развитие. А кредиты не бесплатные, по ним надо платить проценты. Нам эта логика была непонятна.

По результатам аудита местного бюджета мы обнаружили убытки на многих коммунальных предприятиях, вопросы по выплатам зарплат и тому подобное. Мы предоставили мэрии рекомендации. Это не риторические пожелания – они подлежат рассмотрению руководителями, и мы отслеживаем, что именно было изменено. Невыполнение наших рекомендаций непосредственно влияет на наши дальнейшие контрольные мероприятия.

О европейских практиках и украинских схемах

– Украина официально завершила процедуру скрининга соответствия законодательства праву ЕС. Как наши контрольные органы выглядят на фоне европейских?

– Скажу откровенно: требования к Украине у Евросоюза несколько завышены. Я вижу, как параллельно проходит этот процесс Молдова, и могу уверенно сказать – мы очень сильны. Мы настолько оперативно реагируем на замечания, что европейские партнеры иногда сами удивляются нашей скорости.

Но есть нюанс. Нам, например, говорят: "Вы должны улучшить мониторинг закупок". Хорошо, я как руководитель готова учиться, но нам нужны качественные примеры. Украинская система мониторинга закупок уже является одной из самых продвинутых в Европе: Prozorro открывает данные всем, а риск-индикаторы позволяют Госаудитслужбе видеть подозрительные тендеры практически в реальном времени. В большинстве стран ЕС также существуют открытые порталы контрактов и системы "red flags", но они обычно менее интегрированы и работают не столь массово и оперативно, как украинская модель.

В европейских странах нам рассказывали о своих Digital-системах, а мы смотрим и понимаем: у нас это работает уже годами.

– Вы провели сотни аудитов. Кто из распорядителей бюджетных средств вас возмущает больше всего – по объемам или, возможно, по дерзости схем?

– Больше всего нарушений мы находим там, где наибольшее финансирование: это оборона и энергетика. Но объемы – это одно, а дерзость – совсем другое.

Я не устаю вспоминать детский сад в Житомирской области. Там закупали мясо по такой цене, что мы пересчитали и ахнули: это стоимость элитных стейков Вагю. Вы часто едите Вагю? А дети в том саду по документам должны были бы есть его каждый день. Вот и есть дерзость – наживаться на мелких, но социально важных закупках.

Еще пример. Мы проверяли гранты от Минэкономики для создания и развития бизнеса (это средства по программе Ukraine Facility): на теплицы, садоводство и животноводство. Условия просты: обоснуй необходимость оборудования, покажи расходы – и государство возместит средства.

Заходим с проверкой постфактум и видим классическую схему: мужчина как ФЛП продает необходимое оборудование своей жене. Жена показывает государству документы: "Смотрите, купила технику для сельского хозяйства, очень надо, верните деньги". В результате имеем ситуацию win-win для семьи: и техника осталась в семье, и государственные средства за нее получили.

Именно поэтому мы настаиваем: все, что финансируется за государственные средства, должно проходить тщательную проверку, чтобы исключить подобные "семейные подряды".

– Что дальше? Как происходит взаимодействие с правоохранительными органами?

– Сейчас изменились правила игры. Раньше материалы расхватывали разные органы по принципу "кто первый написал письмо". Теперь все идет через Офис Генерального прокурора, который распределяет дела по подследственности.

Но здесь мы столкнулись с другой проблемой. Представьте: наш акт содержит 33 эпизода нарушений. Мы передаем его правоохранительному органу. Их, согласно полномочиям, интересует только пять. А остальные 28? Они остаются "зависшими".

Хуже всего то, что из-за статьи 222 УПК (тайна следствия) мы становимся заложниками. Акт приобщен к делу, и мы больше не имеем права его никому передавать без разрешения следователя. Мы говорим: "Эй! У нас здесь еще 28 эпизодов, над которыми мы тяжело работали, дайте мы отдадим их другим!". А нам отвечают: "Нельзя, тайна следствия". Вот мы сейчас и пытаемся "лечить" на уровне процедур.

– Сейчас вы завершаете аудит Агентства оборонных закупок (АОЗ) и предприятий "Укроборонпрома". Как бы вы оценили эффективность АОЗ по 10-балльной шкале?

– Если сравнивать с тем, что было раньше – я поставлю 7 баллов из 10. Создание АОЗ и ДОТ (Государственного оператора тыла) – это наша победа. Именно мы после скандального аудита Минобороны (кейс с яйцами по 17 грн) рекомендовали централизовать закупки. Не может каждая воинская часть быть отдельным заказчиком – они не всегда понимают реальную потребность в пределах страны и рынок.

Когда мы шли проверять Минобороны, мы знали, где именно искать, и они это понимали. Против меня тогда развернули бешеную медиакампанию: я была и "агентом ФСБ", и кем угодно. Я тогда предупреждала: "Смотрите, чтобы ваши доходы не нашли в виде вилл на Лазурном побережье". Что ж, виллы нашли, правда, в Хорватии.

Сегодня масштабы поражают. Для сравнения: в 2023 году мы проверяли контракты на 268 млрд грн. Сейчас же, на период 2023–2025 годов, сумма законтрактованного АОЗ составляет 5 трлн 122 млрд грн. Это невероятно большие суммы, и они требуют соответствующего уровня контроля.

– Кроме прямых закупок, есть еще вопрос гуманитарной помощи, в частности автомобилей. Есть ли там прогресс?

– Эта система до сих пор не изменена, что и вызывает беспокойство. В прошлый раз во время проверки мы выяснили, что из автомобилей, которые пересекли границу как гуманитарная помощь с нулевой ставкой растаможки, только 20% доехали до воинских частей. Куда делись 80%? Мы не знаем.

Тогда для ввоза автомобилей правила были слишком простыми: любой командир или даже солдат мог написать гарантийное письмо, что армии нужен тот или иной транспорт. И эта машина заезжала без пошлины. Более того, выяснилось, что якобы на нужды ВСУ завозили Audi A8, Lexus, BMW. Мы не против – пусть военные ездят на чем угодно, лишь бы это помогало делу. Но где эти машины?

Проблема в том, что существует определенный хаос в ведении учета гуманитарной помощи. Мы видим, что машина зашла в Украину, но не видим, куда она доехала. Если ты ездишь на Audi A8 по Киеву и она не на фронте – просто заплати пошлину в доход государству и катайся дальше. Поэтому мы будем предлагать правительству радикально изменить законодательство по учету гуманитарной помощи.

– Вы упомянули о рекордных 5 трлн грн в контрактах Агентства оборонных закупок. Что там со злоупотреблениями? В общем, какие схемы наиболее распространены в оборонке?

– Чаще всего наши аудиторы видит несколько типичных схем при проведении закупок.

Одна из них – сеть посредников. И это влияет на стоимость товара. Причем промежуточные звенья обычно являются фирмами, которые были недавно зарегистрированы, или ФОПами с одним работником. Например, мы как-то обнаружили настоящий "семейный подряд" на поставке одежды для ВСУ, когда участники этой схемы – от начального до конечного звена – были родней. То есть, по факту, это была одна и та же структура.

Еще одна схема – манипуляция с роялти. Есть украинский производитель товара, но он не продает его напрямую. Товар реализует посредник, который платит производителю роялти за использование бренда или технологии. Опять же: по факту – это одна и та же структура. Но это роялти закладывается в расходную часть контракта, искусственно раздувая цену для государства.

Другие схемы более филигранные и в них прослеживаются согласованные действия между участниками торгов, или согласованные действия не только между участниками, но и со стороны заказчика. То есть все они действуют синхронно и в интересах друг друга. Например, когда победитель сам снимается с лотов в интересах других участников. Причем он может выиграть три многомиллионных лота, но из-за совсем мелких нарушений (например, из-за недозагрузки за 24 часа какой-то справки в систему) "вдруг" снимается с двух, отдавая их своим "конкурентам".

Также проблема – спецэкспортеры. Иногда их привлечение оправдано, но часто это просто прокладка, которая забирает себе комиссионное (снабженческое) вознаграждение только за то, что вроде бы "нашла товар". Мы сейчас исследуем кейсы, где в такой структуре работает только один человек — директор. Он не принимает реального участия в логистике или поиске, но получает миллионы.

Мы часто не покупаем напрямую у государства-производителя. Аргумент о том, что "в очереди к производителю надо стоять до 2027 года, а посредник даст быстрее" – часто лишь ширма для коррупции.

Поэтому моя позиция неизменна: сначала надо выиграть войну, а уже потом – зарабатывать. Война – это вообще не способ заработка. Я тогда жестко выступала против сверхприбылей частных кампаний в оборонной сфере, буду делать это сейчас, если буду видеть злоупотребления.

– А средства после выявленных нарушений вернуть возможно?

– Есть такие положительные примеры. Например, мы проверяли один из заводов. Проанализировали расходную часть и выяснили: они взяли аванс, но реальные затраты на изготовление продукции оказались меньше, чем было задекларировано. Мы сказали: "Верните 450 млн грн заказчику". И они вернули без всяких споров.

– Можно ли было не допустить схему со "шлагбаумами" в "Энергоатоме", о которой мы узнаем уже после расследований НАБУ?

– Как я уже и говорила: остановить злоупотребления еще на старте можно только надлежащей системой внутреннего контроля и аудита на самом предприятии.

Это – крайне опасная игра. Военное положение закончится, а штрафные санкции и долги по решениям судов никуда не исчезнут. Они накапливаются итогом, и в конце концов это может стать катастрофой для самого предприятия.

– Вы сейчас проводите аудит в "Энергоатоме" и "Центрэнерго". Есть ли уже первые результаты?

– Аудиторский отчет и акт ревизии приобщены к материалам уголовного производства. Согласно письму НАБУ, эти сведения не подлежат разглашению. Поэтому, к сожалению, я ничего не могу комментировать.

Что касается аудита и ревизии "Центрэнерго", то на окончательные результаты мы выйдем в июне.

– Некоторые объекты строятся за средства международных партнеров, но потом почему-то оказываются в частных руках. Кейс одесского "Инфокса" из этой серии?

– Это очень странная ситуация. Коммунальное предприятие, которое занимается водоотводом города, должно быть на учете городского совета. Но нет – оно в активе частной ОООки. Все платежи горожан падают не в бюджет города, а на счета этой компании. Одесский городской совет фактически передал в аренду на полвека частной компании не только готовый "бизнес", но и стратегически важный сектор обеспечения жизнедеятельности города.

Самое интересное, что реконструкция и восстановление системы проводились за бюджетные средства и кредиты Международного банка реконструкции и развития. То есть горсовет за свой счет погасил кредит, а отремонтированное имущество практически было подарено частной компании.

И это системная проблема многих городов: создается "оператор" как цифровая прокладка, которая собирает сливки, пока громада платит по долгам.

Еще расскажу о таком случае. В Луцке был инвестиционный договор на строительство элитного дома на городской земле. Застройщик должен был передать общине 13% жилой площади. А вместо этого передал просто 13 квартир.

Наверное, подумали: "Какая разница? Число же одинаковое!". Вот только 13 квартир – это почти вдвое меньше, чем 13% от площади всего комплекса. Вот такая математика в пользу застройщика.

– Украина получает 50 млрд евро по программе Ukraine Facility. Насколько мы эффективно их используем и не стыдно ли нам перед партнерами?

– Важно понимать: эти 50 млрд даются не просто "на товары", а на евроинтеграционные реформы. Например, после принятия Верховной Радой закона, который возвращает прозрачные конкурсы на госслужбу, мы получим транш 415 млн евро. Это плата за изменения в стране.

Конечно, часть этих денег направлена именно на приобретение товаров и выполнение работ: школьные автобусы, ремонты больниц, укрытия. И здесь мы видим типичные украинские "болезни": бетон не той марки, арматуры меньше, чем в отчетах, или "скрытые работы", которые существуют только на бумаге. Если бизнес не хочет возмещать убытки добровольно – мы информируем Европейское управление по вопросам предотвращения злоупотреблений и мошенничества (OLAF). И дальше уже они решают: приезжать с собственной проверкой или нет.

О проверках ГП

– Сейчас началась проверка "Укрзализныци". Кабмин поставил задачу выяснить причины нехватки средств на пассажирские перевозки. Но не является ли это попыткой сузить аудит, чтобы не замечать схем на ремонтах, например?

– Вопрос тарифов действительно политический. Государство дотирует пассажирские перевозки, и это факт. Раньше "Укрзализныця" балансировала и могла покрывать расходы пассажирских перевозок за счет грузовых. Но после полномасштабного вторжения это делать стало сложнее. Но почему расходная часть "Укрзализныци" постоянно "съедает" доходы? Правительство поставило нам задачу не просто посмотреть на тарифы, но и проанализировать, на что они вообще тратят средства.

Мы смотрим на все: от сомнительных закупок до эксплуатации тепловозов. Это колоссальный массив информации. Мы уже раздали поручения регионам провести "встречные сверки". До конца июня будем иметь почти полную картину ситуации.

– Еще одна резонансная тема – ГП "Леса Украины". После корпоратизации декларации их руководителей стали предметом обсуждения. Откуда такие цифры?

– Ситуация в лесной отрасли показывает, что корпоратизация сама по себе не ликвидирует беспорядок. Действительно, мы подтвердили тот факт, что выплаты руководителям были по миллиону гривен в месяц. Это значительно больше, чем получают руководители ключевых госпредприятий.

А схемы там системные. Например, лесхозы сдают свою технику в аренду "дружественным" частным фирмам за копейки, которые выполняют работы по лесозаготовке. Мы посчитали: несколько таких фирм охватили почти всю Украину. У них официально ноль или единицы работников, но по бумагам они высаживают и рубят тысячи деревьев. Это означает лишь одно: выплаты осуществляются наличными. Деньги выводятся через ФЛП, ООО или ЧП, платятся "в черную" наемным работникам, а государство, как 100% владелец этого госпредприятия, недополучает значительные средства.

– Кого еще будет ждать проверка Госаудитслужбы в ближайшее время?

– Мы не играем в прятки – наши планы квартальные и открытые. Сейчас выходим на Оператора газотранспортной системы и "Укргаздобычу". В энергетическом секторе накопилось много вопросов по эффективности использования ресурсов.

По оборонному сектору – у нас в плане 92 предприятия "Укроборонпрома". Часть мы уже завершили проверять, другие – завершим до конца года.