Блог | "Роттердам+": повторяющаяся ошибка прокурора
Будьте первыми в курсе главного – подпишитесь на Новини на OBOZ.UA в Google
В июле продолжались слушания по делу "Роттердам+", и в этом месяце сторона обвинения продолжила представлять суду свои материалы. За процессом, кстати, может следить каждый – открытая трансляция доступна на YouTube. Тем ценнее, что позицию прокурора сегодня можно оценивать из первоисточника, а не из пересказов.
И эта позиция, мягко говоря, озадачивает.
Что говорит обвинение
Прокурор – он же бывший детектив по этому делу – раз за разом повторяет суду несколько простых, многократно озвученных тезисов.
Первая: регулятор утвердил формулу цены на уголь с доставкой из Роттердама в Украину, хотя, по мнению обвинения, компонент доставки здесь лишний. Вторая: он лишний потому, что не подтвержден документально, а для регулируемой цены все расходы должны подтверждаться документами. Третья: цена угля в Роттердаме была близка к украинской – следовательно, "плюс" не нужен.
И, наконец, главный аргумент. Регулятор проводил внутренний анализ вариантов ценообразования. Советник председателя комиссии предложил три способа определения рыночной цены на уголь: среднее значение между украинской ценой и ценой в Роттердаме; цену в Роттердаме; или цену в Роттердаме плюс логистика. В своей аналитике советник добросовестно перечислил преимущества и недостатки каждого подхода – и среди недостатков последнего варианта отметил, что цена "Роттердам плюс логистика" превышает цену в Украине. Именно этот внутренний документ обвинение ставит на первое место: если в нём прямо сказано, что цена в Украине ниже, – зачем регулятор её повышал? Понимали, что есть альтернативы, а выбрали самую дорогую. А раз понимали – значит, совершили преступление.
На этом доказательная база, по сути, исчерпывается. За более чем семь лет расследования и уже десятый год отстаивания позиции в суде прокурор так и не представил ни одного весомого экономического исследования, которое подтверждало бы его версию. Это, впрочем, не мешает ему ставить под сомнение решение регулятора постфактум.
Что на самом деле стояло за решением регулятора
А теперь вспомним, в каких условиях принималось это решение.
Шла зима 2015/2016 годов – второй отопительный сезон после начала войны. В стране был дефицит угля, часть шахт осталась на оккупированной территории. Цена угля составляла 1100 грн за тонну, тогда как себестоимость угля на государственных шахтах достигала 2000 грн и выше, а импортный антрацит стоил до 2500 грн. Денег не было ни у ТЭС – запасы угля на складах стремительно таяли, ни у шахт – накапливались задолженности по зарплате, под угрозой оказывалось сохранение собственной добычи. А это уже прямая угроза энергетической безопасности страны в условиях войны. Министерство энергетики неоднократно подчеркивало: цена на уголь искусственно занижена, ТЭС рискуют остановиться из-за дефицита топлива.
Именно в этой ситуации Антимонопольный комитет поручил разработать формулу прогнозируемой оптовой рыночной цены на электроэнергию, которая определяла бы и справедливую цену на уголь.
Что видел регулятор? Низкую себестоимость большинства частных шахт, которую могла покрыть цена в 1100 грн. Но в то же время – высокую себестоимость практически всех государственных и части частных шахт, на уровне 2000 грн и выше. Импорт в Европе стоил около 1500 грн, а с доставкой в Украину – около 1700 грн. Проблема заключалась в том, что угля с эффективных шахт с низкой себестоимостью на всех производителей электроэнергии просто не хватало. А значит, ни один из них не смог бы закупить достаточный объем угля исключительно по цене 1100 грн.
И здесь действует простая экономическая логика: если дешевого угля с эффективных шахт не хватает на всю страну, его справедливая цена должна равняться импортной альтернативе – с учетом стоимости доставки. Ведь без доставки уголь сюда просто не поступит. Именно такое – экономически обоснованное – решение и принял регулятор, заложив в прогнозную ОРЦ цену угля на уровне европейского импорта плюс доставка. Кстати, впоследствии по той же логике правительство определяло и цену на газ.
То есть, взвесив все эти обстоятельства (их, к слову, озвучивал в своих выступлениях и сам прокурор), регулятор выбрал более надежное с точки зрения энергобезопасности решение – заложил цену угля на уровне импортного паритета.
В чём обвинение противоречит само себе
Обвинение считает это решение неправильным: мол, импорта практически не было, внутреннего угля хватало, и часть его "прошла бы" и по цене 1100 грн, ну самое большее – 1500 грн, то есть на уровне импорта без доставки.
И здесь позиция обвинения начинает обращаться против самой себя.
Напомним: и АМКУ, и Министерство энергетики заявляли, что цена на уголь в тарифе, в контрактах госшахт и государственной генерации является нерыночной, устанавливалась регулятором без методики и требует пересмотра на рыночных принципах. А обвинение теперь утверждает: не нужно было поднимать цену, ведь украинская цена была ниже, поскольку импортная цена без доставки была сопоставима с украинской.
Вот она – циклическая ошибка обвинения. Государственные институты призвали регулятора пересмотреть подход к учету цены на уголь в тарифе. А обвинение заявляет: новая цена неверна, потому что старая была ниже. Но ведь нельзя определить рыночную цену угля в Украине, отталкиваясь от той самой украинской цены, которую регулятор закладывал в тариф ТЭС без какой-либо методики. Это замкнутый круг.
"Не подтверждено документально" – критерий, разрушающий всю формулу
Дальше – больше. Прокурор настаивает: логистику нельзя было включать, поскольку она не подтверждалась документально.
Но если последовательно применить этот критерий, из формулы пришлось бы исключить практически все её составляющие. Ни цена угля, ни другие рыночные показатели, использованные в методике "Роттердам+", не подтверждались первичными документами конкретных предприятий. Формула строилась на рыночных индикаторах и расчетных величинах, а не на бухгалтерских документах – такова ее суть. Однако этот очевидный факт прокурор просто обходит стороной.
Немного о юридической стороне
И в вопросе экономической несостоятельности формулы, и в вопросе сговора между частной компанией и регулятором прокурор оперирует не фактами и экспертизами, а собственными суждениями и предположениями.
Показательный пример. Прокурор сам говорит, что регулятор со временем изменил позицию под влиянием аналитических материалов, которые предоставляла частная компания. И само по себе изменение позиции обвинение в конечном итоге называет сговором – хотя не может доказать, что это изменение не было объективным. То есть факт изменения позиции выдается за доказательство преступления, а альтернативное, вполне логичное объяснение – просто игнорируется.
И, наконец, о роли суда
Отдельно стоит сказать о том, как формируется сама обвинительная версия.
В ситуации, когда прокурор довольно свободно трактует и излагает события 2015–2016 годов, суд неоднократно просил его конкретизировать хронологию, состав участников, содержание договоренностей и доказательственное значение отдельных документов. Более того – в ряде случаев судья фактически самостоятельно формулировала возможные варианты обвинительной версии и предлагала прокурору уточнить, какой из них соответствует позиции стороны обвинения.
Такое процессуальное взаимодействие создает впечатление, что целостная структура обвинения выстраивается уже в ходе судебного разбирательства. А это может свидетельствовать об определённом дисбалансе: суду приходится не только оценивать представленную позицию, но и, по сути, помогать стороне обвинения её сформулировать.
Вместо заключения
"Роттердам+" – это тот случай, когда за громким названием не хватает главного: доказательств. Обвинение строится не на экономической экспертизе, а на пересказе внутреннего документа и на предположениях. Логика регулятора, принятая в разгар войны и дефицита топлива, имела четкие экономические основания. Логика обвинения – замыкается сама на себе.
И пока эта циклическая ошибка не будет названа своим именем, рассмотрение дела рискует оставаться не поиском истины, а попыткой обосновать заранее выбранный ответ.
