Примите участие
в розыгрыше
Android смартфона Участвовать
Приз
СпортLady

/Шоубиз

Хабенский:в сынишке я вижу Настю!

382

Один из самых успешных и востребованных актеров российского театра и кино – человек необычайно закрытый. Он практически никого не впускает в свой ближний круг, тщательно оберегая свою жизнь от посторонних глаз.

Как-то вечером в конце прошлого года мне Вадиму Варенику позвонили из Московского художественного театра и сообщили, что отменился спектакль «Трехгрошовая опера», где главную роль играет Константин Хабенский, и вместо спектакля на следующий день состоится творческий вечер актера: «Мы хотим, чтобы вы его провели». «Я ответил: с удовольствием! – вспоминает Вадим. – На другой день я уже был в театре, быстро написал сценарий, мы на ходу репетировали, и в 19.00 вместе с Хабенским я впервые в жизни (!) вышел на прославленную мхатовскую сцену. Мы знакомы давно, но тот вечер нас сблизил особенно. По натуре Костя очень закрытый человек. И я искренне рад, что во время нашей беседы он предстал таким, каким его знают только в узком кругу друзей».

– Костя, подготовка к твоему творческому вечеру в Художественном театре заняла всего несколько часов. Но ты был при этом невозмутим и спокоен. Для тебя это была экстремальная история?

Для меня это был не меньший экстрим, чем для тебя. Я давно думал о творческом вечере, но не мог понять, не рано ли мне еще этим заниматься, да и кто я, собственно, такой, чтобы устраивать собственные вечера…

– Слышать это из твоих уст по меньшей мере странно.

Нет, я просто адекватен. Это нормально – сомневаться в себе, особенно если занимаешься или пытаешься заниматься творческой профессией.

– Ты волновался накануне?

Очень. Руки тряслись. Но слава богу, что волнение еще есть. Когда оно пропадает, я спрашиваю себя: что это значит? Творчество превратилось в производство или мы продолжаем заниматься живым делом?.. Так что хорошо, что волнуюсь, иду на авантюры. Это способ проверить себя.

– А другие способы есть? Скажем, экстремальные виды спорта. Ты ездишь на мотоцикле?

Нет, у нас профессия и без того экстремальная. Я сел на мотоцикл и поехал, когда нужно было для роли. Но в жизни… Пока не складывалось. Того адреналина, который вырабатывается на сцене, достаточно, чтобы не тянуло прыгать с парашютом или делать нечто подобное.

– Твоему другу Мише Пореченкову адреналина, видимо, не хватает…

Михаил Евгеньевич в другой весовой категории. Возможно, ему мало театра, поэтому он и на мотоцикле катается, и прыгает с парашютом. – Одно время он даже занимал руководящую должность в Союзе кинематографистов. А ты не льстишь себе мыслью возглавить что-нибудь? Я боюсь, что, если стану руководителем, во мне проснется тиран. Внутренне я настроен на дисциплину, верю в некую математику, из которой вырастает фантазия и все остальное. Когда я нахожусь на сцене, слышу, как за кулисами топают люди. Кто-то забывается и начинает говорить громко Это вроде бы мелочь, но меня как актера раздражает.

– А ты сам дисциплинированный человек? Позволяешь себе опаздывать, как это делают многие актеры твоего ранга: «Ну, минут 40 подождут…»?

Стараюсь выезжать заранее. Может, это и есть адекватное отношение к профессии, но для меня слова «ранги», «уровни» ничего не значат. В свое время Михаил Константинович Девяткин, актер Театра Ленсовета в Петербурге, где я начинал свою профессиональную деятельность, сказал мне такую фразу: «Костенька, какая разница, заслуженный ты или не заслуженный. Сегодня ты должен выйти и доказать, что ты еще можешь». Ему тогда шел девятый десяток.

– Меня поразила такая вещь: твой педагог Вениамин Фильштинский сказал на мхатовском вечере, что поначалу считал тебя заурядным студентом. Тебе было обидно это слышать?

Нет. Я уверен, что таким и был. Я пришел поступать в театральный институт с неправильными, на мой взгляд, представлениями о профессии. До этого я работал в Театре-студии «Суббота», исползнаю о театральном ремесле все. Было в этом что-то от павлина. Но в то же время оставалось ощущение неустроенности – и это то, на что обратил внимание мастер, за что он зацепился. Но мне еще предстояло до него достучаться.

– И как долго «стучался»?

Года три. Потом появилось общее дыхание, мы уже могли наслаждаться общением друг с другом, репетициями, придумывать что-то вместе.

– Мы познакомились с тобой 15 лет назад на фестивале «Янтарная пантера» в Калининграде. Ты вместе с однокурсниками играл дипломный спектакль про Высоцкого. Я помню, как ваш курс зажигал тогда. И ты был… …одним из лидеров.

У нас был мощный курс, мы жадно работали и жадно отдыхали. Держались друг за друга и были взаимозаменяемыми. В жизни каждый мог надеть на себя майку лидера, а на сцене – если кто-то заболел, другой играл за него. Нас мастер научил, что знать надо все роли. Не буду хвастаться, но я до сих пор заучиваю не только свой текст, но и реплики партнера. Это не значит, что я подсказываю слова, я просто их знаю.

– Костя, у тебя была потрясающая история, когда вас с Пореченковым не утвердили в массовку…

Американцы, кажется, снимали «Евгения Онегина». Им нужна была массовка, а нам нужны были деньги. Мы тогда учились на втором курсе. Пришло человек 150 таких же нуждающихся. Отобрали половину, а мы с Мишей остались стоять на площади. И тогда я сказал: «Мишенька, мы с тобой учимся другой профессии. Давай больше никогда не будем приходить на такие мероприятия».

– Мне нравится твое самоощущение, четкое понимание того, что тебе нужно, а что нет, такое структурированное сознание. Может, это связано с тем, что когда-то в прошлой жизни ты учился приборостроению?

На самом деле так бывает: я вдруг на каком-то математическом уровне начинаю понимать, что происходит. Но я больше эмоциональный человек, поэтому зачастую делаю неправильный, нелогичный выбор.

– В каких ситуациях?

Например, я всегда даю человеку возможность реабилитироваться, в 99% случаев встаю на его сторону, пытаюсь оправдать. Не могу принять то, что человек совершил подлость и шанса на прощение нет. Не обрываю отношения, до последнего поддерживаю связи, даю человеку возможность проявить себя по-другому. Это не говорит о том, что я такой хороший, просто все происходит на эмоциях.

– Может, это уже мудрость?

Поживем – увидим.

– Тебя, коренного питерца, Москва поначалу отвергла. Ты проработал в «Сатириконе» несколько месяцев, а потом уехал обратно. Признайся, долго на Москву зуб точил?

Да нет, не точил. (Улыбается) Я вернулся из «Сатирикона» в Театр Ленсовета с большим опытом, с пониманием того, что готов играть на большой сцене. Я видел, как работает Константин Аркадьевич Райкин, как он живет.

– Ну, это все лирика, согласись. У Райкина ты бегал в массовках, тебе не давали по-настоящему играть. Мне рассказывали, как однажды твой отец приехал на спектакль…

Да, это был «Сирано де Бержерак». После просмотра отец сказал: «Какой хороший спектакль, какой замечательный Райкин. Жаль, что тебя там нет». Но все это издержки. Можно дуться на жизнь и жаловаться, что тебя не поняли и не приняли. А можно делать то, что необходимо для твоего дальнейшего роста. После массовок у Райкина я вернулся в Санкт-Петербург с ощущением, что готов выйти на большую сцену, транслировать в зал – от первого до последнего ряда – и звук, и мысли.

– Но вспомни, ты же сам рассказывал мне, как сидел за кулисами спектакля «Трехгрошовая опера», где играл полицейского в массовке, и в отчаянии думал, сколько это может еще продолжаться!

Нет, эмоция была другая. В какой-то момент, пробегая по сцене, я поймал себя на мысли: «Как хорошо! Пробежал, сделал дело, можно и отдохнуть». (Улыбается)

– А для настоящего актера что в этом хорошего?

Хорошо ничего не делать, подумал я. Хорошо, когда у тебя такой театральный «горошек». Ты получаешь зарплату, тебе есть где жить, у тебя неплохая компания… И тогда я вдруг понял: стоп, надо начинать заново. Именно в тот момент, сидя за кулисами, я решил, что ухожу из этого театра. – Ты всегда стремительно принимаешь решения? Нет, это процесс накопительный. Но выводы всегда категоричные.

-Когда ты почувствовал, что роман с профессией состоялся?

Это как… с женщиной. Когда эмоции со временем становятся только сильнее. Когда все время вспыхивают ссоры, похожие насекс, – те же энергозатраты. Потом затишье и снова ссоры. Как только профессия превратится в ежедневное посещение театра, бессмысленное заучивание текста, без пощечин, сломанных стульев, вспотевших спин – наверное, роман закончится. Пока не очень понятно, кто кого больше любит и ненавидит: я театр или он меня. Не так часто возникает желание выходить на сцену.

– Почему?

Это тяжело. Любой нормальный человек скажет: «Я лучше полежу, отдохну». Мне нужно собрать всю волю в кулак, задействовать дополнительные ресурсы, и только потом я начинаю получать удовольствие.

– Тот же Райкин выходит на сцену 10–12 раз в месяц.

Когда я служил в «Сатириконе», он играл еще больше. Я был поражен его работоспособностью, понимал: вот к чему надо стремиться. Конечно, я прошел не такой долгий путь, как Константин Аркадьевич, но я тоже играл по 32 спектакля в месяц и знаю, что это такое. В какой-то момент ты осознаешь, что, если пять дней подряд играть Гамлета, на пятый день наступает нервное истощение. Если по-честному, у актера должно быть не больше десяти выходов на площадку в месяц.

– Скажи, а у тебя было когда-нибудь ощущение краха в профессии?

Пока нет. Можно ощущать бессмысленность происходящего на сцене, сидя в зрительном зале. Но когда ты выходишь на подмостки… Время начинает идти по-другому, оно сгущается. Ты начинаешь фантазировать, и мысли о том, что все это пустое и ненужное, уходят. Как если бы ты открыл в доме все окна и двери, и помещение продувалось бы всеми ветрами. Так и на сцене: эмоции – и положительные, и отрицательные – уносит в зрительный зал. Счастье, что существует такое сценическое «проветривание».

– В обычной жизни бывает так, что ты замыкаешься в себе? Что тебе в этот момент помогает?

Сочувствие, конечно. Со стороны может показаться, что я сильный человек, но сочувствие мне необходимо.

– Костя, после того мхатовского вечера мне позвонила твоя мама. Это было неожиданно и безумно приятно, и я почувствовал, что вы с мамой очень близки.

У нас с Игорем та же история. Я, например, никогда не лягу спать, пока не позвоню папе и не пожелаю ему спокойной ночи… Не могу сказать, что мы с мамой дружим. Наверное, иногда я жесток и не политкорректен по отношению к ней. Но она все выдержи- вает, понимает, в каком ритме я живу, и поэтому старается не быть навязчивой. Естественно, у нее есть недостатки, которые я уже принимаю. Хорошо, что она есть, и хорошо, что на расстоянии.

– А почему ты не пригласил маму на вечер и она смогла посмотреть его только в записи? Она мне сказала, что ей очень хотелось прийти, но ты был категорически против.

Сейчас объясню. Когда ты первый раз прыгаешь с парашютом, необязательно брать с собой маму. Если ты приземлишься и тебе понравится, в следующий раз ты ее возьмешь. Не нужно рисковать психическим состоянием близких. Сначала попробуй, потрать свои нервы, пойми, что можешь, а потом приглашай.

– Мама поддержала тебя, когда ты решил стать актером? Или ей хотелось, чтобы ты учился в техникуме?

Нас воспитали так, чтобы мы не боялись совершать ошибки. Поступление в техникум, возвращение из Москвы… Меня могло швырять по-страшному, но родители никогда не говорили мне нет.

– «Нас» – это кого?

У меня есть старшая сестра. Она живет в Австрии, воспитывает сына.

– Вы общаетесь?

Да. Мы не созваниваемся ежедневно, не докладываем друг другу, как прошел день. Сестра взрослее, мудрее, она чувствует меня на каком-то энергетическом уровне. Когда я ее спрашиваю: «Наташа, у меня такая ситуация, что ты думаешь?», она говорит очень точные вещи, которые я постигаю только спустя какое-то время.

– Это дорогого стоит. Вы всегда были близки?

Нет, это открылось мне совсем недавно. Может, просто пришло время – накопились вопросы, образовался грунт, благодаря которому слова близких людей не проваливаются в никуда, а остаются и дают ростки.

– Ты не жалеешь, что потратил время на техникум?

Не жалею. Я сдал преддипломную работу и ушел. Понял, что математика – это зло и надо думать сердцем. (Улыбается)

– Костя, ты свой в Художественном театре, наверное, уже лет пять. А как ты сюда попал?

Меня пригласили неожиданно, в спектакль по пьесе Милорада Павича. Но мы не совсем поняли друг друга с режиссером, и я отказался.

– То есть свою жизнь в Художественном театре ты начал с конфликта.

Нет, мы просто поговорили и поняли, что интерпретируем Павича по-разному. А потом Олег Павлович Табаков пригласил меня в спектакль «Утиная охота», и от этого предложения уже невозможно было отказаться.

– Сейчас у тебя не так много ролей в театре…

Немного. Но я, во-первых, не хочу участвовать в антрепризах, потому что бренд Московского художественного театра обязывает вести праведную творческую жизнь. А во-вторых, есть кино, оно отнимает много времени. И все роли даются потом и кровью. Может, я что-то неправильно делаю, но я всегда трачу очень много сил на фильм, спектакль. Может, нужно проще и легче относиться к этому, и все будет хорошо. Пока делать даже два-три спектакля в сезон мне тяжело.

– Тебе не нравится жить в бешеном ритме? Он и так бешеный, чтобы еще сознательно ускорять его.

Я стараюсь не смотреть лишний раз в расписание, чтобы не расстраиваться. (Улыбается)

– Мы сегодня встретились в три часа дня, и с утра у тебя уже были дела.

Готовился к дальнейшей работе, получал визу в Лондон.

Летишь сниматься?

Да. Кино английское. У меня небольшая, но хорошая роль, с хорошими артистами.

– Какими?

Одного назову – Гэри Олдмен. Обычно я не рассказываю, боюсь сглазить… Проверю на тебе. (Улыбается) Режиссер картины, его называть не буду, приехал в Москву, встретился со мной и сказал: «Константин, мне надоело, что русских в иностранных фильмах изображают идиотами. Я знаю ваши работы и хочу, чтобы вы сыграли эту роль». Это не экшен, скорее такая шахматная детективная история.

– Кстати, о твоем опыте работы с западными актерами. С кем интереснее было играть – с Анджелиной Джоли в «Особо опасен» или с Миллой Йовович в «Выкрутасах»?

С Миллой мы больше общались, и с ней у меня не было языкового барьера. Английский у меня не очень хороший – так сказали бы русские люди, услышав, как я говорю по-английски. Что сказали бы англичане, даже подумать страшно. (Улыбается) Мы с Миллой фантазировали вместе, придумывали что-то, и в этом смысле сложились хорошие профессиональные отношения. А лезть в душу я не собирался. Я понимал, что не такой большой пробег у нас – всего одна съемочная неделя, и выяснять, чем человек живет… Тем более что ей было тяжело, она много работала с текстом. Так что друзьями мы на площадке не были, скорее поддерживали друг друга как коллеги.

– А когда на съемках «Особо опасен» ты целовал Анджелину Джоли, дрогнуло что-то внутри? Или тебе как актеру не важно, кто перед тобой?

Нет, это же работа. А тот так называемый поцелуй – на самом деле Анджелина Джоли делала мне искусственное дыхание – родился из шутки. В одной из сцен несколько актеров вытаскивают меня, бездыханного, и пытаются привести в чувство. И я сам попросил Тимура Бекмамбетова: «Можно, мужчины не будут делать мне искусственное дыхание?» Джоли все поняла и сказала: «Не вопрос».

– Ты ощущал, что работаешь с профи, знаменитостью мирового масштаба?

Конечно.

– В чем этот профессионализм проявляется?

В том, что актер делает то, что говорит режиссер. Не во время съемок, а еще на стадии репетиций, чтобы режиссер заранее видел, где недобор или перебор, – до того, как включатся камеры.

– Костя, я тебя искренне поздравляю. Это действительно большая удача: ты поработал с Анджелиной Джоли, Миллой Йовович, теперь Гэри Олдмен. Ты ощущаешь, что жизнь удалась?

По закону жанра в этом месте я должен ответить «Да!» и упасть мордой в салат. (Улыбается) Для меня это и есть жизнь в движении, когда, переключая передачи, ты несешься на предельной скорости, но сам при этом сидишь неподвижно в кресле, сохраняя внутренний ритм.

– Задам тебе неожиданный вопрос: ты можешь представить меня со штангой в спортзале?

Могу. У меня хорошая фантазия. – А вот я тебя нет. Ты дружишь со спортом? Если это нужно для роли.

– А тебе самому это не нужно?

Иногда я лежу с сигаретой в зубах и думаю, что неплохо было бы иметь такое тело, чтобы на съемках не приходилось стоять в кадре спиной, а можно было повернуться, и все увидели бы кубики. И еще неплохо было бы бросить курить. Эти две мысли посещают меня чуть ли не каждый день… Ну, раз в неделю точно.

– И чем все заканчивается?

Докуриваю сигарету и иду на работу.

– Как ты питаешься? Сам готовишь?

Нет. Холодильник пустой. В нем иногда бывает водка – и все. Когда приезжают гости, я говорю: «Вот деньги, идите покупайте и готовьте сами».

– То есть ты вообще не ходишь за продуктами?

Нет. Покупаю собаке мясо и кости. Себе – разве что кофе. Веду спартанский образ жизни. (Улыбается) Я думаю, это связано с большим количеством гастролей, – в Москве я бываю редко. После спектакля если удается поужинать – ужинаю. Если нет – кофе, сигарета и спать. Нет, я понимаю, что кому-то я нужен здоровым и сильным, так что стараюсь все же за собой следить.

– Владельцы собак часто говорят, что их питомцы понимают их лучше, чем люди. У тебя так бывает?

Тут дело не в понимании. Собака чувствует, когда ты болеешь, она всегда рядом, она может умереть за тебя. Это и есть собачья любовь, и она на порядок выше человеческой. Но я не возвожу ее на пьедестал, просто размышляю над этим. Я не разговариваю со своей собакой, не спрашиваю ее, какую телепрограмму она хочет посмотреть, но оставляю для нее свет на ночь.

– Ты давно завел ее?

Четыре года назад.

– Какой она породы?

Дворняга из приюта. Мы ее по объявлению взяли. Она была больная и грязная. Отмыли, вылечили. Это был такой… сигнал из космоса, и мы его услышали.

– Костя, у тебя растет сын. Ты уже узнаешь себя в нем?

Нет. У него свой характер, это мальчик, который добивается своего. Но дети, наверное, все такие. Я вижу в нем Настю, он похож на нее. У него невероятная фантазия, воображение, и это видно. В свои три года он уже читает стихи, знает весь алфавит, цифры, считает по-английски до десяти. «Конька-Горбунка» читает наизусть…

– А кто им занимается?

Бабушка с дедушкой – Настины родители.

– Он живет у них?

Да, в Америке. Там тепло и хорошо.

– А ты можешь сказать, что тебе тоже тепло и хорошо? Ты достиг внутренней гармонии?

Я стремлюсь к ней, так будет честнее.

– Что делаешь для этого?

Например, стараюсь разобрать вещи, которые вожу с собой в чемоданах уже год. Стараюсь не суетиться в профессии. Стараюсь просто успокоиться, насколько это возможно.

– Желтая пресса следует за тобой по пятам, любую женщину, которая появляется с тобой рядом, записывают в твои по други. Как ты на это реагируешь?

Я смеюсь. И мне жалко тех, кто в это верит. Когда мне захочется поделиться подробностями своей жизни с друзьями, зрителями, я сделаю это открыто. Не буду прятаться по углам. Если это дойдет до читателя, то только с моих слов.

– Костя, если не хочешь – не отвечай. Ты готов сегодня к новым отношениям?

Нет. У меня есть друзья, которые меня поддерживают. Есть сын, мама, теща, тесть, собака… Работа. Ощущение, что я счастливый человек.

– Ты сильно изменился с тех пор, как мы познакомились? Ну, кроме того, что теперь у тебя короткая стрижка, а раньше ты ходил с длинными волосами.

Все кардинально изменилось. Я научился говорить «нет». Это трудно. Отсюда отходят лучики жестокости. Но при этом осталась щедрость и… Тяжело, да и не хочется давать себе определения. Я научился говорить «нет» – это самое главное.

– Есть артисты, которые входят в помещение и заполняют собой все пространство. Но ты, кажется, был бы рад носить шапку-невидимку. Это так или я ошибаюсь?

Не ошибаешься. Конечно, я привык к пристальному вниманию, и иногда это приятно, но в 90 процентах случаев мне некомфортно. Но не думай, я не считаю себя памятником или народным артистом, поэтому хожу куда хочу и когда хочу.

– Но ты еще и не народный артист!

Официально нет, хоронить будут за мой счет. (Улыбается)

– Костя, скажи, как после всего пережитого за последние годы ты не ожесточился? Не стал агрессивным, не замкнулся в себе?

Не буду сейчас размышлять на эту тему. Как долго продлится период осмысления, не знаю. Он еще не закончился. Жизнь – это путь. У кого-то это путь до булочной и обратно, у кого-то кругосветное путешествие.

– Куда проложен твой путь?

Не знаю, но главное для меня – не ходить по кругу. Что угодно, только не это. Как только я понимаю, что жизнь вращается вокруг своей оси, начинаю меняться, прыгать вверх или, наоборот, бурить пространство. К счастью, я еще могу это чувствовать.

Наши блоги