История моего города – это история семей

История моего города – это история семей

История любого города – это история домов, улиц, даже деревьев. К примеру, на улице Димитрова росла липа, которую знали, но не замечали обитатели близлежащих "сталинок". Росло дерево, благоухало в теплую пору года, зимой замирало, пережидая морозы. Морозы переждать получалось, а вот владельцев небольшой стоянки возле офиса, возникшего, на беду дерева, в аккурат напротив, пережить не удалось. Занимало дерево одно паркоместо. И однажды ночью кто-то со знанием дела дерево сжег. Прожгли умелые руки дыру посреди липы. На следующий день вызвали озабоченные владельцы стоянки коммунальные службы. Как бы не упала липа на машины! Спилили мертвую липу, и теперь на ее месте паркуется джип китайского производства.

У каждого убитого дома, у каждой испоганенной корявыми новостроями улицы имеется своя великая история. Что уж говорить о людях, о семьях… Через дорогу от синагоги на Шота Руставели на Рогнединской есть дом. В этом доме, в семикомнатной квартире жили мои прадед и прабабушка с сыновьями и дочерью. Прадед не был великим партийным деятелем, не лез с речами на трибуну, не строил социализм. Он родился в семье киевлян, не владевших заводами и пароходами, но умевших работать. Сегодня это назвали бы «средним классом». Получил хорошее образование, стал инженером. Следует заметить, что царское высшее образование не чета нынешнему. По сути, их и ставить в один ряд нельзя.

Еще в Университете подружился с личностями, именами которых потом называли улицы и площади. Но всегда оставался в стороне от «борьбы». Грянул 17-й год, прокатилась кровавой каруселью петлюровщина, началась Гражданская. Прадед не воевал. Он строил. Отправился перенимать опыт в США. Ездил за границу несколько раз, что впоследствии сыграет роковую роль в его судьбе. Из-за бугра привозил подарки и украшения жене Елене, в свое время наплевавшей на предложения богатых и знатных польских евреев, и выскочившей за молодого инженера.

Со временем прадед получил квартиру в Москве, и семья курсировала между Киевом и столицей. Однако если ты живешь в семи комнатах, и если по утрам тебя под подъездом ожидает длинная черная машина с водителем, это может кому-то не понравиться. К тому же, когда на дворе 1937-й год…

Его арестовали в Казахстане, на очередной стройке. Влепили 58 статью и торопливо приговорили к ВМСЗ, по простому – к расстрелу. За женой пришли через месяц. Вернее, ее вызвали. В повестке указали, что Елене Александровне надлежит взять с собою драгоценности. Нашелся человек, друг прадеда, из «органов», который не побоялся, позвонил ей домой, и сказал – ни в коем случае не бери золото. Впоследствии эти американские украшения, диковинные для служащих государственных скупок, не дали умереть семье во время оккупации и в послевоенные голодные годы…

Киевскую квартиру отняли, московскую не тронули. Из нее, оставив беременную жену, ушел на войну сын прадеда Юрий. Ушел, чтобы погибнуть под Москвой через полгода. К слову, чудо не только в том, что оставили квартиру, а и в том, что сын репрессированных родителей, Юрий, воевал в звании старшего лейтенанта. Второй сын пропал без вести.

В 1954 году, пройдя через 16 лет лагерей, вернулась прабабушка. В Киев не поехала, не могла вынести воспоминаний о прошлом. Слишком говорящими были здесь улицы и дома, слишком больно было возвращаться. Она поселилась в Москве у вдовы сына. Моя бабушка на то время уже имела своих детей, и была замужем за человеком, которому хватало своих «непоняток» в биографии. Мать его, вторая моя прабабушка, описана в книгах Православной церкви. Сей чести она удостоена за то, что в суровый 1922 год основала сестринство в киевской Свято-Покровской церкви на Приорке. Ее пускали за алтарь, что, как мне кажется, большая редкость. Церковь эта оставалась едва ли не единственным островком радикального православия, то бишь, под коммунистов не легла. Церковь действовала и в оккупацию, лишь перед войной ее закрыли на короткое время.

Брат деда был филологом, перед войной вышло несколько русско-украинских словарей под его авторством. Погиб на фронте. Его жена жила напротив Оперного театра. Она повторно вышла замуж за старого коммуниста с нерусской фамилией. К коммунисту толпами ходили пионеры, он им рассказывал о Ленине. Семья же рассказчика не приняла, больно уж скользкий был тип.

В середине 80-х я бывал в этой коммуналке, сегодня ставшей фешенебельной квартирой. Тараканы ползали с задумчивым видом по гарднеровскому фарфору и мейсеновским куклам, расставленным на антикварной мебели мореного дуба. Мебель после смерти владелицы распродали, выручили 14 тысяч и положили на книжку «детям». Дети тех денег не увидели больше, ибо грянула Перестройка.

Умирали люди, менялись поколения, жизнь становилась какой-то более модерновой, но оттого отнюдь не более живою. Старую добрую закусочную сменил Макдональдс, всеобщая телефонизация избавила людей от приятной необходимости ходить в гости, а «напряженный рабочий график», телевизионные шоу и сериалы со временем стали более предпочтительны, чем общение с самыми близкими родственниками…

Киев родной для меня, и сколько не думал я о том, чтобы уехать отсюда в города с другими названиями, длинными и всемирно известными, чувствую, что не смогу. Мне бесконечно родны и хулиганские, утонувшие в зеленой листе Нивки, и монументально-консервативные Липки, по которым могу часами гулять. Как уедешь, если на всех киевских кладбищах лежат предки, куда уедешь, если история моей семьи – это и есть история города?

Сегодня пишется история другого Киева. Из моего города пытаются слепить мегаполис. Но не сделать из него Москву или Нью-Йорк. Не сделать, и слава Богу. Он борется и упорно не умирает. Опираются церквушки, сопротивляются скверы и деревья растут на асфальте. Этот город пережил татар, переживет и жлобов, кутающихся в желто-голубые знамена, но презирающих древнейшую столицу Европы. Со временем рухнут все наспех сколоченные многоэтажки, засоряющие своею нелепостью пространство тихой голубизны столицы древней Руси. Со временем научатся человекоподобные обезьяны бросать мусор в урну, а не под ноги. Ведь выдрессировали медведей в цирке на коньках кататься, а пуделей на велосипедах! Выдрессируются и те, кто мусор из окон общежитий бросает.

Этот город не убили коммунисты, взорвавшие Крещатик и Лавру, не смогли уничтожить его и фашисты, устроившие Бабий Яр. Этот город вне времени, но дай Бог, чтобы история, написанная нами сегодня, не стала спустя годы третьесортной кинолентой, скучной, тусклой и серой, как корявый новострой, пристроившийся на месте уютного парка…