Бездуховная я

Бездуховная я

Вот раньше о духовности никто не задумывался. Ходили себе люди в церковь и в театр; читали книги и слушали музыку; собирали по праздникам гостей. Даже, смешно сказать, писали письма – не электронные и эсэмэски, а длинные, размером с журнальную статью, и вели дневники. Это как бы входило в набор хорошего воспитания.

Видео дня

На религиозный праздник – в церковь.

На премьеру – в балет или оперу.

На свой день рождения – поставить торт со свечками, на чужой – подарить подарок и сказать хорошие слова.

Шить платье – к портнихе.

Два раза в неделю – в библиотеку.

По субботам – в баню.

По грибы – в лес. По ягоды – на рынок. За деликатесами – в ресторан. За пивом – в ларек.

Летом – на море. Оттуда – письма: бабушке, однокласснице и соседке по даче.

Кстати, была еще дача. На даче пили чай со смородиновым листом. Днем ходили купаться и загорать, вечером – играли в бадминтон. А уже совсем поздним вечером пели хором с комарами трагические песни о несчастной любви а-ля Таня Буланова.

В общем, перечислять милые приметы человеческой жизни до появления в ней духовности в современном смысле (если он, конечно, есть) этого слова можно до бесконечности.

Так жили все: дети и взрослые, рабочие и колхозники, техническая и творческая интеллигенция. Никто и не задумывался: а зачем это? А правильно ли так? А что я хочу сказать этим человечеству, и что человечество хочет сказать мне? Где тут духовный вызов? Да и что такое «духовный»?

Первый раз я столкнулась с проявлением коллективной духовности лет в 14. Тогда все вокруг вдруг стали слушать Гребенщикова и с улыбкой до ушей показывать друг другу журнал «Корея». Гребенщиков – это было высокодуховно, так высокодуховно, что, чтобы дослушать до конца хоть одну из его косноязычных песен с неточными рифмами и заблудившимся в психоделических пространствах смыслом, требовалась сила духа, почти как у генерала Карбышева. Журнал «Корея», продававшийся в каждом ларьке, свидетельствовал о некотором инакомыслии и отменном чувстве юмора. Листая журнал, я долго пыталась врубиться, где же тут смешное? И пришла к простому, хотя и небесспорному даже в 14 лет выводу: это смешно, потому что слово «чучхе» похоже на слово «чукча» – а значит, все, что вертится вокруг слова «чучхе» имеет анекдотический, хотя и ускользающий лично от меня смысл. Про Гребенщикова стало ясно гораздо позже: корявые строчки его песен не обретали смысл даже после сотого прослушивания, но парадоксальным образом как нельзя лучше описывали, направляли и оправдывали ту человеческую и социальную мерзость, которая охватила советский мир в конце восьмидесятых – начале девяностых.

Следующий этап познания непознаваемых духовных высот человечества наступил в связи с неожиданным и каким-то мгновенным «уверованием» многих моих знакомых. Это было настоящим культурным и, не побоюсь этого слова, духовным шоком. Вот жил себе человек, пил, курил, блядовал, говорил только гадости, долги не отдавал, а тут на тебе – на каждую церковь крестится, говорит, как проповедует, ответы на все вопросы ищет в Писании. И это не беда, что долги не отданы, дети, рожденные в блуде, разумеется, не кормлены, да и сам он протрезветь толком не успел, а у него уже и духовник, и расписание паломничеств составлено, и окружающие должны в геенне огненной сгореть, потому что за стол садятся без молитвы и про долги напоминают. Это удивляло очень долго. Все время казалось, что вот пройдет день-два, человек раз – и образумится, снимет маску и даже если не разуверится в божественном, то уж во всяком случае начнет вести себя в соответствии с христианскими ценностями, а не с придуманными им самим поведенческими стандартами. Впрочем, поведение религиозного человека оказывалось куда привлекательнее, чем тяготы жизни верующего. Поэтому многие уверовавшие один раз с легкостью меняли церкви, конфессии и т. д. Ходит, например, человек с православным крестом на всю грудь, а прошло полгода – и он уже в кипе: вспомнил, что бабушкин третий муж был евреем, и понял, что его удел – единобожие. Ну тут, как говорится, Богу Богово.

Вообще, после первой встречи с коллективной духовностью и многолетних наблюдений за метаниями знакомых между борделем и монастырем сейчас уже удивляет немногое. Ну, напишет у себя в ЖЖ какая-нибудь мандосья: «Купила новенькое черненькое платьице. Счастлива». Соберет сотню восторженных комментариев типа «ты – настоящий русский писатель». И произошел ничем не замутненный истинный духовный контакт. Ну подойдет на работе коллега и скажет: «Ах, я так устала, все выходные занималась рисованием!» – подсунет кожаную папочку, а там черные кошечки шариковой ручкой нарисованы и мужики с бутылками. Ну соберет кто-нибудь из знакомых коллекцию фильмов с Кларком Гейблом, например, да так соберет, что потом в гости не зайти: вместо того чтобы чай пить, придется пять часов подряд на усатую морду смотреть и нахваливать, разумеется, причем и морду, и безупречный вкус хозяйки.

Но это все уже не страшно на самом деле. Потому что взрослые люди вполне уже научились ограждать себя от чужой духовности: не хочешь про черненькое платьице – не лазай по ЖЖ, хочешь выпить чаю – иди в кафе. С кошечками, правда, сложнее. Но и с этим можно справиться. Ведь на каком-то этапе и я свою духовность пойду искать – так что прячьтесь заранее, уважаемые дамы и господа.

Материалы предоставлены в рамках контентного сотрудничества сайта «Обозреватель» и журнала «Публичные люди».

Бездуховная я