Литературный конкурс. Экзамен

Литературный конкурс. Экзамен

Профессор Братова стояла у высокого окна в ординаторской и рассеянно смотрела на больничный двор, тускло освещенный вечерним солнцем. «Неужели все? — думала она с некоторым удивлением, но, в общем-то, спокойно. И даже сама изумлялась этому спокойствию. — Неужели развязка, финал?..»

Видео дня

Из больницы ей позвонили около четырех дня. Марина Петровна недавно приехала домой из медуниверситета, где заведовала кафедрой гистологии, и теперь, после занятий со студентами, двух лекций и решения кафедральных, как всегда неотложных, проблем, наслаждалась одиночеством и тишиной в старой просторной четырехкомнатной профессорской квартире.

Когда мелодично засигналил домашний телефон, Марина Петровна несколько секунд устало раздумывала, брать трубку или сделать вид, что никого нет дома, но затем неохотно протянула руку к аппарату, поскольку могли звонить из больницы. И действительно, звонил заведующий реанимацией. Он сообщил, что во второй половине дня состояние ее мужа начало неуклонно ухудшаться.

— Похоже, мы теряем контроль над ситуацией, Марина Петровна, — проговорил он извиняющимся тоном. — Однако мы стараемся стабилизировать… — И после запинки добавил: — Ну, в общем, делаем все возможное…

«Судя по тону, контроль вы уже потеряли, — подумала Братова. — Значит, надо поторопиться…»

— Андрей Андреевич, — сказала она ровным голосом. — Никто не требует от вас невозможного… Я скоро буду.

Марина Петровна взяла с журнального столика мобильный телефон, кошелек и ключи от машины, спустилась во двор, затененный старыми каштанами, села в подержанный серый «Опель» и, то и дело застревая в пробках, поехала в больницу скорой помощи.

Третью неделю она каждый вечер, как и положено примерной супруге, приезжала навестить постепенно умирающего мужа, Александра Николаевича Братова, знаменитого ученого-медика, профессора и академика, автора двух знаковых открытий в области патофизиологии и четырех объемистых монографий, а также лауреата трех престижных научных премий, одна из которых была международной, но, увы, не Нобелевской.

В том, что академик Братов умирал, не было ничего удивительного — ему перевалило за восемьдесят три. Марина Петровна была младше Братова на двадцать один год и студенткой третьего курса мединститута вышла замуж за профессора, который тогда уже заведовал кафедрой, получил первую свою премию и был весьма влиятельным человеком не только в институте.

Сокурсницы безумно завидовали подвалившему ей счастью. И завидовать было чему. Марина Степанова, в замужестве Братова, одна из самых красивых студенток института, отличница, увлеченная медициной со школьной скамьи, теперь могла не волноваться, не дрожать и не пить успокоительное перед экзаменами. Стоило ей протянуть зачетку и назвать свою новую фамилию, как экзаменаторы менялись в лице и как будто становились ниже ростом. Теперь, даже если бы она вообще не открывала увесистые учебники, ей были обеспечены регулярные записи «отлично» в зачетной книжке и красный диплом в конце института.

Но Марина упрямо учила все предметы, и когда некоторые преподаватели, заглянувши в зачетку, осторожно вопрошали: «Братова… Жена Александра Николаевича?» — она с раздражением отвечала: «Ну да, ну и что? Какое это имеет значение?..» Хотя понимала, что значение это имеет огромное.

Разумеется, после окончания института ее распределили на кафедру и сразу ассистентом. Свободное место было на кафедре гистологии, а потому она стала гистологом, хотя любила хирургию, любила возиться с больными, а не с микроскопическими срезами человеческих органов и тканей. Но от добра добра не ищут.

Вскоре, не без активной помощи мужа, она защитила кандидатскую диссертацию и получила звание доцента, потом не менее быстро написала докторскую диссертацию и стала вторым профессором на кафедре, а через пару лет, когда, тоже не без вмешательства Братова, как она позже узнала, заведующий кафедрой гистологии день в день был выпровожен на пенсию, Марина Братова получила его место. В свои тридцать четыре года она оказалась самым молодым заведующим кафедрой в институте.

В отделении реанимации, где все уже знали, кто такая Марина Петровна, и относились к ней предупредительно и даже с некоторым подобострастием, выяснилось, что Андрея Андреевича срочно позвали в палату к только что доставленному коматозному больному, однако ему сейчас же сообщат о ней, и он немедленно придет. Но Марина Петровна просила не отвлекать Андрея Андреевича от больного, а только известить его, что она уже приехала и подождет, пока он освободится. Она осталась ждать заведующего отделением в пустой ординаторской с неухоженными письменными столами, разболтанными стульями и продавленным зеленым диваном. И сейчас она, заложив руки за спину, смотрела в окно ординаторской и пыталась собраться с мыслями. Она испытывала странное предчувствие, что сегодня выйдет из больницы уже не женой а вдовой и наследницей академика Братова.

Конечно же, не зря завидовали ей немногочисленные подруги. У нее было почти все, о чем они могли только мечтать. Квартира с огромной библиотекой, с дорогой мебелью, всякими электроновшествами и вышколенной домработницей, машина, карьера, летом отдых в самых фешенебельных санаториях, а позже — турпутевки в разные страны, праздники в дорогих ресторанах, любые наряды и деликатесы. Что еще могла пожелать себе девушка из скромной и весьма небогатой семьи? Здоровых и красивых детей? Марина родила мужу мальчика и девочку, и дети никогда ни в чем не испытывали нужды и могли запросто ломать самые дорогие игрушки, которые их сверстники даже на картинках не видели. Будущее каждого их ребенка было спланировано еще в роддоме — мединститут, кафедра, диссертации, квартира, машина и семья с чадом из круга таких же избранных.

Без сомнения, Братов любил Марину. Он исполнял все ее желания и все прихоти. Даже большую разницу в возрасте он старался сгладить, занявшись на кафедре физкультуры спортивными упражнениями еще тогда, когда это не было модно.

Ревновал он ее? Наверное. Как не поддаться ревности, когда жена — самая красивая женщина в институте и на двадцать с хвостиком лет моложе благоверного, да еще совсем не красавца, а вокруг нее, как навозные мухи вокруг пирожного, вьются потенциальные поклонники и завистливые сплетницы.

Но если и ревновал, то виду не подал даже тогда, когда его подозрения оказались небезосновательны. В ответ на докатившиеся до него слухи о шашнях Марины с молодым и весьма привлекательным доцентом с кафедры фармакологии недавно состоявшийся академик Братов невозмутимо заявил: «А хоть бы и так? Пусть побесится». Да только доцент, к которому Марина Петровна благоволила, не замечая этого, даже на людях, а уж наедине… было, было, несмотря на бдительность мужа, и не раз было, хоть и редко, чего уж там… доцентик этот внезапно осунулся, помрачнел, стал избегать Марины Петровны и быстро перевелся в мединститут в другом городе.

Прочие обожатели Марины Петровны, опасаясь упрямого, жесткого и злопамятного Братова, и прежде воздыхали немного со стороны, ни на что не рассчитывая, просто отдавая дань ее красоте и, еще больше, ее должности, а уж после истории с доцентом и вовсе заосторожничали. Тем более что Братов теперь постоянно сопровождал и даже не столько сопровождал супругу, сколько, точнее говоря, держал ее при себе. Всегда и везде они были рядом, — в кино, в театре, на вечеринках и пикниках, в санаториях, в турпоездках, на ученом совете, на симпозиумах и конференциях. И даже на кафедру ей Братов звонил дважды, а то и трижды за рабочий день, и обязательно заезжал за Мариной Петровной на своей «Волге» (сначала на синей двадцать первой, потом на черной двадцать четвертой), а затем на почти новом сером «Опеле».

Да, подруги Марины Братовой не без основания считали, что у нее есть всё для счастливой и безмятежной жизни до глубокой старости, и она действительно ни в чем не нуждалась. Но при этом счастливой себя не считала.

Марина Петровна тяжело вздохнула и медленно прошлась по ординаторской. Остановилась у стола со стопкой историй болезни. Историй было не очень много, однако стопка была высокая, и даже слегка покосилась, потому что каждая история распухла от листков с анализами, обследованиями, консультациями, назначениями и врачебными дневниками, — те, кто попадал в реанимацию, болели тяжело и долго, да и тут, в реанимационном отделении, количество бумаг стремительно добавлялось, потому как поступали сюда настолько тяжелые больные, что для каждого из них следующим отделением в больнице вполне мог стать морг, а его история болезни вполне могла оказаться на столе у прокурора, и посему каждое действие реаниматолога тщательно фиксировалось в истории больного.

Среди этих брошюр большого формата, отпечатанных на серой бумаге, наверняка лежала история болезни академика Братова. Марина Петровна потянулась было к пачке историй, но тотчас одернула себя и даже сунула руки в карманы белого атласного профессорского халата с вышитой на кармане монограммой. Рыться в этой груде чужих страданий было ниже ее достоинства. Да и что подумал бы завотделением, застав ее за таким занятием? Что она не доверяет ему как врачу? Иначе зачем копаться в мужниных анализах? Ведь на все ее вопросы он и так ответит без утайки.

Глядя на кипу исписанной шариковыми ручками дешевой бумаги, Марина Петровна медленно села на стул. Если бы она сама могла находить ответы на все вопросы или ее муж отвечал бы на те вопросы, которые для нее самой оказывались неразрешимы… Но в их благополучной семье было по-другому.

Да, Братов очень любил ее, но себя любил больше, вдобавок он был рабом правил и предрассудков. И чем дольше они жили вместе, тем чаще Марине казалось, что любит он ее не как жену, подругу, соратницу, хранительницу семейного очага, но как необходимый предмет обихода, украшение квартиры, излюбленную живую игрушку.

Ее скоротечный любовник — нежный, ласковый и страстный доцент-фармаколог — однажды сказал Марине, что видел ее вместе с Братовым на людях, и впечатление они производят удручающее.

— Да? И почему? — осведомилась Марина, догадываясь, что услышит в ответ.

Доцент затянулся сигаретой.

— Н-ну, ваша пара очень смахивает на героев одной сказки. — Он ухмыльнулся. — Красавица и чудовище.

Марина мысленно, как бы глядя со стороны, представила себя рядом с ним — а Братов с возрастом еще подурнел — и усмехнулась.

— Да уж, Костик, зрелище не для слабонервных.

— Но, Мариша, и это — не всё, — объявил Костя грустным голосом.

— Не всё? — Марина с недоумением посмотрела на любовника. У нее вдруг пропала охота выслушивать продолжение, но она пересилила себя и настороженно добавила: — Давай, договаривай.

Они сидели на диване в ее кафедральном кабинете, еще не совсем остывшие и не совсем одетые. Костя придвинулся к Марине почти вплотную, мягко взял ее за плечи и проникновенно заговорил:

— Мне стало безумно жаль тебя, Маришечка. Ты даже не замечаешь, как униженно себя ведешь, как лебезишь перед своим забронзовевшим от наград и званий благоверным. Когда ты рядом с ним, со стороны кажется, что ты провинившаяся рабыня, которая до полусмерти боится хозяйского гнева — какой-нибудь мучительной порки на конюшне — и потому готова услужить ему по первому знаку.

Марина ошеломленно замерла. После недолгой, но тягостной паузы она медленно сняла руки любовника со своих плеч и с чувством произнесла:

— С-сукин же ты сын…

Костя откинулся на спинку дивана и дурашливо, но с искренним удивлением негромко возопил:

— За что?

Марина не ответила. Она внимательно разглядывала холеные ногти на холеных руках. Некоторое время, пока Марина дулась и размышляла над услышанным, они молчали. Хмурый Костя, едва дотянув одну сигарету, от окурка прикурил новую и пускал плотные струи дыма в потолок.

Сначала Марина собиралась обидеться, но, поразмыслив, поняла, что Костя по-своему прав, хотя Братов никогда не позволял себе рукоприкладства — ни к жене, ни к детям. Чтобы довести человека до истерики, ему хватало слов — жаляще резких, язвительных, жестоких, задевающих так же сильно, как оскорбление. При этом Братов почти никогда не ругался матом.

— Знаешь, Костик, — сказала наконец Марина спокойно. — Спасибо за откровенность. Все так и есть. Или даже хуже…

С тех пор Марина уже осознанно испытывала чувство самоунижения и чем дальше, тем сильнее ощущала себя жертвой — не столько жертвой Братова, сколько жертвой обстоятельств.

Чтобы снять непрестанный стресс, она потихоньку пристрастилась к курению, начала понемногу выпивать. И хотя курение Братов не одобрял, все же особенно не перечил Марине, однако терпеть не мог пьющих женщин. А уж собственная жена-пьяница… Однажды, учуяв очередную волну перегара, он пригрозил запереть ее на время в психбольницу для лечения от алкоголизма, и пообещал, что об этом узнают как ее близкие, так и все медики города, включая институтский персонал. Ее репутация получит болезненный удар, а карьера может свалиться под откос. И он, Братов, не станет ни помогать ей, ни поддерживать ее, и развода не даст.

С тех пор Марина позволяла себе расслабиться с помощью коньячка только при полной конспирации и весьма редко, потому как давно и хорошо уразумела, что слово свое он держит. К тому же Марина знала, что для близких, особенно для пожилой уже матери, это будет болезненным ударом, а сама она и в самом деле превратится в полное ничтожество при знаменитом Братове. И все, кому не лень, станут шушукаться и злорадствовать за ее спиной, и собственные дети будут видеть ее позор…

«Ах, дети, дети… — подумала Марина Петровна горько. — Мои милые Мишук и Натуся… И с ними тоже не все так просто…»

Дети выросли, получили, как и планировалось, дипломы врачей и постарались как можно быстрее покинуть родной дом — разъехались по другим городам. Почему? Дочь Наталья, старшенькая, сказала однажды Марине:

— Мама, мы ведь с Мишей с детства видели, что у вас отцом какие-то странные отношения. Что между вами всё не совсем так, как у других. У нас мы никогда не чувствовали того, что видели в домах у наших друзей… Нет, нас вы любили. А как друг с другом?.. Пойми, нас угнетала жизнь с вами. Мы с Мишкой просто мечтали вырасти и сбежать на волю. Спрашиваешь — почему? Да потому что это был какой-то… какой-то холодный дом. Ледник. Нам с вами было неуютно.

Дверь в ординаторскую открылась, стремительно влетела молоденькая прыщавая медсестричка, улыбнулась Братовой, — как той почудилось, с некоторым намеком на подобострастие, хотя, возможно, ей только почудилось, — порылась в историях болезней на столе перед Мариной Петровной, взяла одну и так же стремительно вышла. Марина Петровна откинулась на скрипнувшую спинку стула.

«Подобострастие… — размышляла она, вспомнив давний разговор с Костей. — Братов был сильнее — сильный мира сего… И я не устояла, сдалась. Расчет победил чувства?.. Но, может, я была просто молодой и глупой, точнее, неопытной в житейских интригах девчонкой? Запуталась, натворила черт те чего… Тогда почему я не развелась? Ведь многое тогда могло быть иначе… Или — не могло?»

Она вспомнила самую первую встречу с профессором Александром Николаевичем Братовым, свое знакомство с ним больше сорока лет назад.

Марина Степанова, студентка третьего курса мединститута, была прирожденной отличницей во многом потому, что обладала великолепной памятью. И все же перед каждым экзаменом она волновалась так, словно впереди ее ждал «неуд».

Можно быть уверенным в себе и в своих знаниях, но нельзя быть уверенным в том, как твои знания оценит экзаменатор, человек заведомо предвзятый. Отметка зависит от его настроения и самочувствия и от его расположения к вам, и Бог знает, от чего еще, так что истинные знания далеко не всегда совпадают с оценкой этих знаний. А потому мало кто из студентов идет сдавать экзамен без волнения.

Патофизиологию‚ последний экзамен летней сессии‚ принимал у ее группы заведующий кафедрой‚ известный ученый‚ профессор Братов — мужчина за сорок лет‚ непривлекательной внешности. На экзаменах он был весьма суров со студентами, а те его‚ — старика, по их юношескому разумению, — боялись и не любили. И Марина исключением не была, а потому перед экзаменом по патофизиологии волновалась больше обычного и даже на всякий случай выпила валерьянки.

В аудитории‚ где принимали экзамен‚ Марина взяла билет и‚ увидев напечатанные на картонке вопросы‚ успокоилась‚ — эти вопросы она знала очень хорошо.

Когда секретарь назвала ее фамилию‚ она с легким внутренним трепетом села за стол напротив профессора Братова. Профессор хмуро взглянул на Марину.

— Фамилия?.. Номер билета?.. — Он делал пометки в экзаменационной ведомости. — Слушаю. — Братов тяжелым взглядом уставился на девушку.

Марина разложила перед собой листки с записями и начала говорить. Братов не отрываясь смотрел на нее — будто гипнотизировал. Марине не нравился этот пристальный, неприятный, изучающий взгляд. Ей почему-то казалось‚ что он не столько слушает‚ сколько разглядывает ее — как подопытную морскую свинку. Пару раз она даже сбилась из-за этого взгляда.

Пока она говорила, Братов неприязненно молчал. Не подгонял‚ не поправлял‚ не прерывал. Марину это сильно беспокоило. Наконец за экзаменационным столом наступила тишина. Братов медленно поднял густые, лохматые брови.

— Все?

Марина испуганно кивнула.

— Все.

— И это — отличница, — разочарованно протянул Братов.

У Марины вспотели ладони.

— Разве я что-то неправильно говорила?

Братов скривился.

— Мало. Поверхностно…

— Задайте дополнительный вопрос‚ — в отчаянии предложила Марина. Если она схватит трояк — не получит стипендию. А стипендия ей очень нужна — Марина выросла в семье, где денежный вопрос был вопросом выживания.

Братов‚ глядя на ведомость‚ взял ручку‚ повертел в пальцах. Потом снова посмотрел на Марину — глаза у него были выпуклые‚ веки толстые, лицо одутловатое, а в зачесанных назад темных и жестких волосах — первая седина.

— Хорошо‚ — сказал он и задал дополнительный вопрос. У экзаменатора обязательно найдется такой вопрос‚ на который ни один студент не ответит, — «вопрос на засыпку». И Братов спросил именно «на засыпку».

Марина в смятении мямлила что-то маловразумительное и с ужасом понимала‚ что это безнадежно — ответить она не может. Трояк обеспечен, так что — прощай‚ стипендия.

Братов покачал головой и вывел оценку в ведомости.

— Вы плохо подготовились. Два!

Марина подскочила на стуле.

— Что? Два?! — Ей очень хотелось крикнуть: «Это же несправедливо!» Но она сдержалась, хоть и с трудом, — опасно студентке скандалить с профессором.

— Придете на пересдачу, — добавил Братов равнодушно. — Ко мне… — И — секретарю. — Кто там следующий?

Сразу после экзамена Марина получила в деканате разрешение пересдать двойку через два дня с одной из групп ее курса. У Марины не было времени на дополнительную подготовку, но она была уверена в своих знаниях и считала двойку либо досадной случайностью, либо непонятной неприязнью к ней профессора Братова. И еще Марина, как любой студент, рассчитывала на везение — на то, что в день ее пересдачи принимать экзамен будет не Братов.

Но не тут-то было! Братов явился на пересдачу и пригласил Марину отвечать, даже не дав ей подготовиться. Ее ответ закончился приговором Братова — «два», и новым приглашением на пересдачу, но теперь уже после сессии.

В деканате были удивлены второй двойкой отличницы Марины и даже поинтересовались, чем она разозлила Братова. Марина пожала плечами. Она ума приложить не могла, в чем провинилась перед медицинским светилом.

Следующая ее встреча с Братовым состоялась в середине июня, когда сессия была позади, а Марина, как всегда, сдала на «отлично» все экзамены. Кроме патофизиологии. Она рассчитывала, что на кафедре профессора Братова впечатлит ее успеваемость по другим предметам. Однако преподаватели кафедры категорически отказались принимать экзамен у Марины. Экзамен у нее будет принимать только завкафедрой — таков его приказ. Узнав об этом, Марина похолодела. Так в институте обычно начиналась травля неугодного студента. Кончалась она отчислением.

Новую пересдачу Братов принимал у Марины в своем кабинете. Кроме него и Марины, на экзамене сидели секретарь и еще один преподаватель. Все было, как на сессии, — билет, подготовка, ответ. Братов снова молчал, то ли слушая, то ли не слушая Марину.

Когда она замолкла, он внимательно посмотрел на нее. Марина развела руками. Сердце ее колотилось, словно после марафона.

Братов взял листочек бумаги, написал что-то и подвинул его Марине. На листке стояло: «Выходите за меня замуж». Марина схватила ручку и решительно написала: «Нет», поскольку единственное, что успело мелькнуть в ее голове: «Ах ты похотливая сволочь!..»

Братов прочел ответ, смял и сунул листок в карман халата и спокойно молвил:

— Идите. Два.

Когда она встала и на мягких, словно не своих, ногах направилась к двери, он добавил вдогонку:

— Я не буду портить ведомость и ставить отметку. Можете придти на пересдачу еще раз. Ко мне. Завтра.

На следующий день все повторилось: билет, непродолжительная подготовка, ответ по билету, записка «Выходите за меня замуж», письменное «Нет» Марины и резюме Братова: «Идите. Два. Приходите завтра».

Она упорно приходила на пересдачу еще четыре раза. Записка, ответ и приговор Братова оставались неизменными.

Вечерами Марина размышляла сама и обсуждала с подружками — что будет, если… Вариантов было немного. Либо она и дальше говорит «нет», и тогда ее ждет позор и отчисление. И как же потом жить? Либо она говорит «да», и ее мучения кончаются. Она сдает экзамен и — что тут поделаешь, три года еще учиться — выходит замуж за профессора Братова. Она ни в кого не влюблена по уши, так что разрыв со своим нынешним кавалером-однокурсником она переживет без особых страданий. Ну а Братов… Говорят же в народе: стерпится — слюбится. Зато какие возможности откроются перед ней… В крайнем случае — разведется после окончания института.

В пятый раз Марина успела ответить только на один вопрос билета, когда перед ней на столе оказалась записка с прежним вопросом. Под «Выходите за меня замуж» Марина медленно вывела «Хорошо» и вернула листок профессору. Тот бросил взгляд на ответ и взял зачетку. Марина увидела, что в графу отметок он аккуратно вписывает слово «отлично».

Через месяц она вышла замуж за Братова.

С тех пор ее изводил вопрос: сдала ли она в тот день экзамен или нет? Не патофизиологию — этот предмет она теперь знала лучше, чем какой-либо другой. Правильный ли выбор она сделала? Может, ничего бы и не случилось, и в конце концов Братов поставил бы ей нормальную оценку — будь она только упрямее, неуступчивей? И как сам Братов оценил ее согласие? Быть может, в тот день он получил жену, но потерял к ней уважение? А может, просто посчитал это еще одной своей победой, но теперь уже не в науке, а в личной жизни?

Не раз Марина Петровна пыталась вызвать Братова на откровенность, услышать ответы на свои вопросы, распылить мучившие ее сомнения. Но Александр Николаевич всегда либо отшучивался, либо отказывался отвечать, сославшись на занятость или усталость.

«А может, ему просто нравилось видеть, как эти черви, эти вопросы грызут меня? — рассуждала Марина Петровна. — В отместку за то, что я вышла-таки за него замуж, но так никогда и не любила его? Разве это победа? А если победа, то победа и поражение одновременно… Пиррова победа… Да, для тебя, Александр Николаевич, знать это — было не менее мучительно…»

В ординаторскую вошел озабоченный завотделением — маленького роста, плотный, бритый и коротко стриженый Андрей Андреевич. Марина Петровна, — высокая, статная, все еще красивая, несмотря на морщины вокруг глаз и дряблую кожу на шее, с темно-каштановыми крашеными волосами и зелеными глазами, — встала со стула и шагнула навстречу. Он слегка поклонился, а она протянула ему руку. Он легонько пожал ее и тотчас же сообщил:

— Я по дороге заглянул в палату Александра Николаевича. Он сразу спросил о вас. — Андрей Андреевич нахмурился. — Должен сказать вам еще кое-что. Уже после моего звонка вам у Александра Николаевича была фибрилляция… ну, что вам объяснять, вы и так знаете… словом, клиническая смерть. Ритм мы восстановили, но… теперь все может случиться в любую минуту.

Пустынным и тихим коридором с большими окнами они прошли к палате профессора Братова. В маленьком боксе за стеклянной перегородкой Марина Петровна увидела функциональную кровать, а на ней мужа — такого же высохшего, седого, с редкой взъерошенной шевелюрой, небритого, желтого, похожего на мумию, каким он выглядел все три недели обитания своего в реанимации. Вдоль стен бокса стояла медицинская аппаратура, металлический столик с медикаментами и инструментарием, у кровати — штатив с капельницей.

Они вошли. У столика возилась, чем-то позвякивала давешняя прыщавая медсестричка. На темном экране кардиомонитора прыгала белая линия, показывая сердечные сокращения. Аппарат издавал короткое пиканье, звуком отмечая ритм сердца. В боксе стоял спертый запах немытого тела, мочи, лекарств.

Александр Николаевич открыл глаза и посмотрел на Марину Петровну. Взгляд его показался Братовой склеротически бессмысленным, каким он бывает у глубоких стариков, давно впавших в маразм, но она была уверена, что мозги у него работают по-прежнему отменно.

— Мариночка, — выговорил Братов с некоторым усилием. — Рад видеть. Недолго тебе осталось… И мне тоже… Скоро отмучаемся. — И он бледно улыбнулся.

— Ты брось! — сказала Марина Петровна своим низким слегка хрипловатым голосом. — Мало ли что случается! Вытащили же, а там — и на поправку…

— Да что ты мне врешь? Какая поправка? Я же не идиот… Финита… Старость меня доконала-таки. — Голос у него больше не был сильным и надменным, как в прежние времена, а был он теперь негромкий, хрипловатый, слабенький.

Завотделением услужливо подвинул обшарпанный стульчик из металлических трубок и пластика поближе к кровати: «Марина Петровна, пожалуйста…» — и тихо заговорил с медсестрой.

Братова присела на край стульчика. Помолчала, глядя на то, что время и болезнь оставили от супруга. Потом наклонилась поближе к нему и, рассматривая следы от уколов на высохшей руке мужа, негромко проговорила:

— Алексаша, хотя бы сейчас, чего греха таить, на смертном…

— Одре? Боже, как высокопарно! — усмехнулся он, перебив ее с обычной бесцеремонностью, и на миг в его тоне проскользнула знакомая Марине Петровне нотка высокомерия, которая всегда пугала ее и сбивала с мысли.

Чтобы не поддаться панике, она сплела пальцы и крепко сжала вспотевшие ладони, и настойчиво продолжала говорить о том, что ее сейчас волновало больше, нежели жизнь и смерть мужа:

— Хотя бы сейчас ты можешь мне сказать, что думаешь о том дне?

— Котором? Их столько было…

«Может, он, и вправду, запамятовал? — мелькнула мысль у Братовой. — Возраст… склероз… реанимация…» Она взглянула на мужа. Братов хитро щурился — все он прекрасно понимал.

— Я имею в виду экзамен… когда я согласилась выйти за тебя, — упрямо пояснила Марина Петровна, краснея. Ей было неловко не только от лукавства умирающего человека, но и от собственной бесцеремонности, однако она понимала, что если сейчас Братов не ответит на ее вопросы, она никогда не узнает ответы на них, — мертвые безмолвствуют. Пусть, наконец, отпустит ее душу, пусть хотя бы на один вопрос, на главный, даст ответ. — Так что же, сдала я его?..

Братов широко улыбнулся. В улыбке старика было столько неприкрытого превосходства и удовольствия, что Марина Петровна чуть не задохнулась от ярости.

— А ты как полагаешь? — насмешливо спросил он. — Ведь главное — не как я, а как ты думаешь.

— Для меня очень важно, что ты скажешь! — Марина Петровна проговорила это громко, и завотделением с медсестрой смолкли. Марина Петровна медленно оглянулась. Они смотрели на нее. — Все в порядке, мы решаем важный семейный вопрос, — пояснила Братова.

Завотделением с сочувственным выражением лица мелко покивал и снова заговорил с медсестрой.

— Ну, так что? — глухо спросила Марина Петровна у мужа. — Ты скажешь?

— Я еще подумаю, — ответил Братов с издевкой и попытался засмеяться, но тут же заперхал, задергался, хрипло закашлял, потянулся весь — и умер, а сигнал кардиомонитора вдруг пронзительно запищал на одной ноте.

— Ого! Это уже не фибрилляция, а полная остановка! — громко и тревожно проговорил завотделением. — Нина! Быстро дефибриллятор! Где тут шприц для внутрисердечных? Ага! И набрала уже? Молодец, Нинка!.. Марина Петровна! В коридор, пожалуйста!

— Стойте! — властно велела Братова и поднялась со стула. — Всё, конец!

Медики остановились. Завотделением начал было:

— Но Марина Петро…

— Он умер! Больше ничего не надо делать! — отчетливо и повелительно произнесла Братова. И после короткой заминки добавила устало: — Оставьте меня с ним… наедине.

— Да-да, разумеется, Марина Петровна, — почтительно и с пониманием сказал Андрей Андреевич. И — Нине: — Отбой! Идем отсюда!

Медсестра быстро защелкала клавишами, отключая аппаратуру, и писк прекратился. Она и завотделением вышли. Андрей Андреевич осторожно и плотно закрыл за собой дверь в бокс.

Марина Петровна постояла немного, глядя на бездыханное тело академика Братова, затем достала из кармана халата мобильный телефон и нашла номер дочери. Подождала соединения и сказала:

— Натуся! Это мама. Александр Николаевич только что умер.

— Кто? — не сразу поняла дочь.

— Отец умер. Ты сможешь приехать на похороны?

— Конечно!

— Позвони брату. Пусть Миша тоже постарается вырваться. — Помолчала, собираясь с мыслями. — Ну, ладно. Я тебе позже перезвоню.

Она спрятала телефон в карман и медленно опустилась на край кровати — безжизненное и безвольное тело Братова слегка покачнулось. Рот его немного приоткрылся, из-под приспущенных век проглядывали тускнеющие глаза.

Какое-то время Марина Петровна не отрываясь смотрела в лицо Братова, а в голове ее прилипчиво вертелось: муж и жена — одна сатана… муж и жена — одна сатана… Затем она тряхнула тяжелыми волнистыми волосами и холодно подумала: «Разве?» После чего мягким движением ладони опустила супругу веки, потом низко наклонилась над его лицом, так что со стороны могло показаться, будто она прощальным поцелуем приникла к щетинистой и еще теплой щеке мужа, но Марина Петровна не поцеловала Братова, а лишь прошептала ему на ухо то, что так и не осмелилась сказать при жизни: «Ненавижу».