Литературный конкурс. Сигналы точного времени

1,2 т.
Литературный конкурс. Сигналы точного времени

Сегодня в доме Чуприяновых гостья. Зашла-забежала попроведать  свою подругу детства Тамару Васильеву, в замужестве Чуприянову, подруга верная Ольга. Она приехала из соседней деревни Белово, куда вышла замуж. Приехала по делам в сельсовет. Навестила отца-мать, вот  и к подруге заскочила на часок-другой.

Ольга крупная, плотная, в движениях неторопливая, можно сказать, воловая. В детстве её неторопливость и всё нарастающая полнота раздражала Ольгину маму Марию Ильиничну. «Ну, квашня! Вот квашня! Тебя только за смертью посылать. Муж твой с голоду помрет, пока ты ему приготовишь, дети соплями обмотаются, грязью зарастут», - ворчала она. Зато Ольга ходила в любимицах у бабушки Мани. «Ша-а-аньга, вот шаньга!» - приговаривала довольная старая женщина, стараясь шлепнуть её по особо выдающемуся месту. Ольга увертывалась.

Видео дня

Сегодня Ольга одета в белую ситцевую кофточку в синюю крапинку. Кофточка заправлена по-пионерски в темную плотную не летнюю юбку с глубокой  шлицей сзади для шага.

Перманента блюз на голове Ольги. Румянец алый на щеках, словно лепестки герани с Тамариного подоконника прилипли к ним. Ина городская баба нарочно у зеркала будет румяна наводить, а так, как у Оли, не получится. С мальства у неё щеки яркие.

Ольга выработалась в хорошую хозяйку. И прогнозы ее мамы не оправдались, в доме Ольги чисто и уютно. Все у неё в семье ладно да складно. Муж Семен сыт, доволен, ходит королем. Ребятишек их никто грязными да сопливыми не видел.

И телом Ольга поопала, как та ж квашня при всхлапывании.

- Где ребятишки – то? Крестник где?

- Крестник твой на озеро с друзьями убрался. Жара! Детвора целыми днями из воды не вылазит. А Алешка у бабки с дедом гостит.

Тамара статная, среднего роста, геометрия тела правильная. Стройные, точеные ноги: аккуратная маленькая пяточка, узкая ступня. Скуластая, не славянской скуластостью. Смуглая. «В кого така?» – гадала вся родня Васильевых. А затем и чуприяновская подключилась. Загаднула природа эту историческую загадку. А всего лишь басурманский ген, спящий не одно, видать, поколение, проснулся, всколыхнулся и выдал на-гора такое. Глаза Тамарины, то синью обольют, то, как омут, потемнеют. Темно – русый волос зачесан гладко назад, схвачен в «конский хвост». Тамара резка в движении, жива в делах. Напористость, упрямство чувствовалось в её характере. Ну, басурманская шахиня, и только!

«Шахиня» жарила яишницу. Снуя, как челнок ткацкого станка, между холодильником и буфетом, накрывала на стол.

Буфет – старый кухонный шкаф, доставшийся Петру и Тамаре от родителей мужа в наследство, поеденный уже кое – где древесным жучком, дровосеком, как выражался младшенький сын Алешка, крашенный – перекрашенный за годы верной службы этому семейству, но добротный и по-прежнему украшение комнаты. Двухуровневый, выполнен он в мещанском стиле: с лясинками – балясинками. Второй «этаж» шкафа, фу-ты  ну-ты, ножки гнуты! – да, стоит на гнутых ножках, а на самом его верху козырек в форме короны. Коронованный шкаф! Не от того ли он такой гордый и надменный? А всего-то – хранитель граненых стаканов, тарелок да блюдцев  в голубую каемочку, мисок-мисочек, банок-баночек, склянок-скляночек. Всего-то! А кичи, спеси, словно владелец несметных богатств. Стоит  таинственный, загадочный, как будто мы не знаем, что хозяйка сама вкусненькое  сладенькое в его чрево кладет, а потом и берет. Он делает вид, а детвора, малая да наивная, верит, и нам бы хотелось, что он великий фокусник–иллюзионист, или даже волшебник, стоит лишь открыть створку, выдает прянишно–конфетные лакомства. Хранит он до поры до икс времени и петушка на палочке и тисненный пряничек, ватрушки, шаньги и пирог, а хозяин на праздничек и  поллитровочку здесь найдет. Это в хлебные, сытные времена, конечно. В голодные бренчи-стучи створками шкафа, ничего из него не посыплется. Вот тебе и фокусник!

А какой шкаф модник – франт! Красивая открытка или фотография любимых хозяйских деток - за стекло в створочку, шитьё-кружево – ему на полочку, - украшение на всеобщее обозрение.

- Я все любуюсь твоим буфетом, Тамара. У меня хоть и поновей твоего, но скучный, выполнен в современном спичечно–коробковом, гробовом стиле: доска к доске и на доске, - сказала Ольга.

В доме лишь недавно появился холодильник. Шкаф, стоящий напротив него, как истинный соперник, свысока поглядывает на этот белый и ничем непримечательный ящик. Стяжатель, ревнивец презрительно сверкает стеклами дверц в его направлении. А тот стоит, молчит, а потом как заведется, как заворчит, вроде. Видать, не выносит такого взгляда. А буфет и доволен: довел я его опять!

- Ну, как говорят, чем богаты, тем и рады, - приглашала подруга подругу к столу.

Сели за стол.

- Что скромничаешь? Весь стол заставила и всё прибедняешься?

- Целый стол, а есть особо нечего. Если бы не корова, с голоду замерли. Молоко, сметана, творожок – большое подспорье. Стряпня изо дня в день, а то мужу в поле нечего класть. Отощал он у меня без мяса. Рассчитывали овец на лето, прибежал по весне бригадир: выручайте колхоз по мясозаготовкам, резать личный скот велено и в счет колхоза сдавать. Ничего не поделаешь, а сами уж с марта месяца мяса не видим.

В проёме избной двери,  как в картинной раме, нарисовался – появился живой и смышленый мальчик лет десяти- одиннадцати. И впрямь, как нарисованный, - яркий, броский, деревенский:: чуб цвета спелого пшеничного колоса, носик ещё детский, а неподростково -увеличенный, на нем веснушки, маленькие, но чёткие, тёмные точечки, похожие на те, что ставятся в конце повествовательного предложения.

«Мухами обсиженный», «конопатый»- дразнили его сверстники, в те моменты жизни, когда он в чем – либо не потрафил им. И он в ответ находил, что сказать, чем поддеть друзей.

«Шнапс» и «Мизер» - это клички закадычного друга Саньки Найверта, - мальчика-немца из бывших поволжских. «Шпингалет» - Толян Саулин, «Кукурузный зуб» - Серега Шмаков. Эти меткие, лаконичные клички не нуждаются в особых комментариях, со временем они становились вторыми именами, и уже не носили той обидной нагрузки, что изначально.

Сергею веснушки пока еще не причиняли особых неудобств, и если бы не друзья – товарищи, забыл бы об их существовании, - в зеркало он не смотрелся.

- Я что, девчонка что ли? – отвечал Сергей маме, когда та говорила:

- Ты хоть в зеркало посмотрись, да чупрынь свой причеши, а то торчит в разные стороны.

Мочил Сергей расчёску под умывальником, причесывался, упрямец, не глядя в зеркало.

К зиме веснушки исчезали, как стирались вроде невидимым ластиком, словно точки, поставленные в ненужном месте.

«Да хоть бы с возрастом вообще исчезли,  - мечтала Тамара.- Ведь год – два парнем станет, недовольный собой будет».

-Мам, я пойду сегодня в кино? – спросил Сергей, налегая на магазинные, купленные тетей Олей пряники, щедрой горкой, лежащие в суповой тарелке.

- Пойдешь. Вот только яйца сходи во хлев собери. Да под крыльцом, видать, пеструшка опять снеслась, туда заглянуть не забудь. Соберешь яйца, возьмешь одно.

-Мам, дак две серии! «Неуловимых мстителей» привезли!

- Ну, возьми два.

И обращаясь к подруге:

- У нас, как кино в клубе, смотришь, детвора яйца в кулачках до сельпо несут. Магазин получает план на прием яиц с населения. Вот ребятишки и несут яйца в магазин. Сдают их, получают пятаки. С этими пятаками и бегут потом в кино. Кино стали часто привозить. Мой каждый день ходить готов, пятаков не напасешься. Сама знаешь, как нашим мужикам в колхозе платят: в посевную да на уборке - еще куда ни шло, а в сенокосную пору все норовят по среднему заплатить. Мой в этом месяце 60 рублей заработал – вот деньжищи – то! а ведь не лентяй-бездельник, под телегой не пролежит.

Вот так ребятишки колхоза «Заря коммунизма», двигаясь вместе с родителями к светлому будущему, направляясь в кино, невольно утверждали враждебную буржуинскую формулу экономических отношений: Т-Д-Т.

Наевшись, Сергей вышел, а женщины продолжали, прерванный его приходом, разговор.

- Вот ты говоришь, прибедняешься. Я не прибедняюсь, слава Богу, не голодаем. Но мужикам,  при их физическом тяжелом труде, и не есть мяса? В деревне живем, скот держим и мяса не видим. Это разве нормально? Хоть  бы в городе продавали, съездил бы купил, а то и в городских магазинах ни мяса, ни колбасы. А когда выбросят, очередь, давка…

- Том, я с тобой  согласна. У самой голова болит, чем мужа кормить, - отвечала Ольга, и, переходя почему-то на шепот, похвасталась, - а я уж за лето дважды  колбасой разживалась. Это всё моя свекровь, ну, ты её знаешь, ничего мимо себя не пропустит, всё что-нибудь да урвет. Где уж она пронюхала, но однажды  привозит  мне из города с килограмм колбасы. А потом и меня научила, что да как. В городских магазинах, если даже и выбросят, нам, деревенским, ничего не достанется, потому что займет одна, а за нею целый выводок выстраивается: сватья-кума, соседка-приседка… Я однажды решила очередь выстоять: ног под собой не чуяла, бока понамяли, ругани всякой понаслушалась, говорят, бывает и дерутся. С одиннадцати часов утра до самого закрытия простояла, от автобуса отстала, а давали в одни руки шиш да маленько. Знаешь, где люди натакались отовариваться? На мясокомбинате! И Ольга рассказала, как это можно сделать.

- А милиция-то не гоняет?

- Они что, не люди, что ли? Пока все тихо. Вот, если кто туда (Ольга подняла палец вверх) доложит. А пока все тишь да гладь. Люди пользуются. А что делать? Жить как-то надо.

Я и сама уже разок на мясокомбинат ездила.

***

Тамара –  раноставка. Вот и сегодня она встала ни свет – ни заря. Привычно кормила мужа, собирала «запас» ему в поле: положила два вареных яйца, маслица коровьего в пластмассовую  банку из–под «лампасье», пряничков домашних да два магазинных, два огурца, ныне они поздние, еще в новинку, полбуханки хлеба да в бутылку из-под вина налила слегка подслащенного чая – так любил Петя. «Соль бы опять не забыть». И положила в спичечном коробке соль.

Привычно крутясь по кухне, она, прикрыв дверь в маленькую детскую спаленку, прислушивалась к тихому вещанию радио: звучал Гимн Советского Союза. Уж как она любила его слушать! На дню хоть десять раз передавай, она всё бы слушала – слушала. Однажды она поймала себя на том, что встала по стойке смирно, когда заиграли Гимн, вытянулась, прижимая к груди пустую тарелку…

Затем диктор, как всегда, глобально – значимым голосом объявил: «Передаем сигналы точного времени». Из радиоприемника доносилось: пи-и, пи-и, пи-и... А потом шли последние новости: говорили об американской военщине, - никак не угомонится; о перевыполненных планах; о голоде в эфиопском государстве.

Тамара однажды видела по телевизору голодающих африканских детей: ножки – палочки, большие животы, огромные головы да глазищи с картофелину. Горе-то, какое! Тамара была уверена, что родные партия  и правительство не оставят их в беде.

Как – то так уж стихийно сложилось, что, выгоняя скотину в стадо, женщины соседки, сходились в одном месте, посередь дороги. Здороваясь, переходили к последним новостям. Тамара, самая молодая, еще не забыла, как проводилась политинформация в школе, рассказывала о международном положении и внутренней политике партии и правительства. Потом слово передавалось спецкору по местным, деревенским новостям Клавдии Селивановой, говорливой, бегливой, блудливой, как худая коровенка, бабенке. Дома тяп-ляп, полетела сорока вдоль деревни сплетни – новости собирать. Муж её, бедолага, ребятишки, сердешные, сроду сладко не едали, мягко – бело не спали. Зато Клавка праведницей слывет в деревне, поучает других, как жить-быть надо. Ну, прям, Сократ, и только. Соседки слушали Тамару, Клавдию, делали выводы и умозаключения. И это был ежеутренний ритуал.

Но сегодня он будет нарушен. Тамара утренним автобусом едет в город за колбасой – все-таки насмелилась. Истинную причину поездки не назвала никому, а сказала, что в поликлинику надо. Предупредила золовку, живущую напротив, чтобы та выгнала коров в стадо. Мог бы и Сергей проводить скотину, но Тамара его будить не стала. Утренний сон ребенка крепок. Разбудить-то, может, и разбудишь его, а он возьмет да снова бухнется спать, не дождавшись стада. Было однажды уже такое. Скотина в стойле весь день голодная стоять будет. Нет, не надежный! Вот и попросила золовку.

Одной ехать в город по такому делу, конечно, несподручно. И она поделилась своими колбасными мечтами с Валентиной Швецовой. Дома Чуприяновых и Швецовых находились на разных улицах, огороды же их были смежными. Валентина – отменная хозяйка, об этом можно было судить по огороду. Было заделье Тамаре побывать и у нее в доме: не деревенская чистота. Проворная баба, уж и не посидит лишнего, все в делах. Валентина не болтушка, не скандалистка, да и не из робких. И хотя Тамара и Валентина не были подругами, обоюдное уважение было явным. Валентина как-то сразу  согласилась, только спросила: «А не поймают?».

С вечера договорились обо всем.

Встретились на автобусной остановке.

На выезде из деревни их провожали огромного роста каменные колхозник и колхозница. Стояли они по разные стороны дороги, держали транспарант с названием колхоза «Заря коммунизма». Стояли они уже не одну пятилетку, наверное,  изрядно подустали.

Но ни эти каменные болваны, ни живые колхозники тогда еще не знали, что речь идет о вечерней, закатной заре.

***

Утреннее небо, цвета подаренного Тамаре мужем на октябрьские праздники платка, голубое - голубое, укрывало всю землю, автобус, лениво ползущий по нити дороги. Автобус, старый- престарый ПАЗик,  похожий на одного из жуков, что с нежелательным постоянством приносит с улицы младшенький сын пятилетний  Алеша, пыхтел, скрипел, тарахтел, бренчал каждым болтиком, шурупиком и шестеренкой, готовый вот-вот развалиться. Охотно подпрыгивал на ухабах,  тем самым ежеминутно напоминая своим пассажирам: ведь везу же! Непритязательный, неизбалованный, невредный сельский пассажир довольный: еду же! Чего ж еще! И едет, пока едется.

Валентину всегда укачивало в автобусе, как младенца в колыбели. Вот и сейчас её убаюкало монотонное дребезжание автобуса, её голова упорно клонилась на чужое плечо. И только вдруг какая – то особо выдающаяся кочка не давала ей заснуть, окончательно по-хозяйски расположиться, устроиться на плече чужого мужика.

Тамара глядела в окно. За окном, как киношные кадры, сменялась панорама. Пшеничное поле с молочным еще колосом. Проплывает колок. «Костяношный. Поди, уж поспела», - подумала Тамара. Вот болотина, словно короста, ни деревца, ни кустика, кочки, кочки, покрытые редкой осокой. И из-за этой бедноты растительности кочки похожи на бороденку дряхлеющего год от года деда Кузьмы.

***

Мясокомбинат находился на въезде в город, женщины попросили водителя остановиться. Через дорогу напротив мясокомбината стояла трансформаторная будка. Вот возле неё женщины и стали ожидать Его, как учила Ольга.

Видать, это место хорошо просматривалось из нужной точки комбината, потому что не прошло и пятнадцати минут, как из проходной вышел мужчина,  и, не спеша, прогуливающейся  походкой, направился к ним. «Он»,- решили женщины. И не ошиблись. Мужчина средних лет, среднего  роста, в сапогах, но не кирзовых, а отменного хрома, в пиджаке с глухим воротом, в кепке, надвинутой на шикарные черные брови, подошел к ним.

- Ну, что вам, девоньки? - обратился он к молодым женщинам, оглядывая их откровенно – мужским взглядом, знающим цену женских выпуклостей и припухлостей.

Неуютно чувствовали женщины себя под его взглядом, но не бой с хамством приехали они сюда вести, их миссия была куда более прозаичной: они приехали за колбасой.

Отвечали женщины.

Взяв сумку и поношенные трешки-пятерки, мужчина ушел, наказав женщинам ждать в вон том овражке, за комбинатом.

- А ничего мужичок! – оценила и мужика Валентина.

- Ничего! Только б сам в овражек не заявился, - ответила Тамара. Посмеялись.

***

Заняли исходную позицию в овражке. Тамара и Валентина расположились на пологом склоне оврага, он хорошо уже прогрелся на солнце, да и стратегически верно, - обозревался нужный радиус наблюдения.

Овражек был неожиданно чист, даже, можно сказать, уютный, покрытый изумрудно – нежной травой. А свою весеннюю  изумрудность на склоне лета трава сохранила благодаря тому, что росла на склоне овражка.

Довольные скоростью и споростью дела женщины прилегли на пологом боку оврага. Благодать!

Небо высокое – высокое, , ни хмаринки. И солнце сегодня было какое-то по-особому ласковое, нежное, городское, что ли.  Лучами – кисточками наносило оно очередной слой макияжа на лица этих деревенских женщин, а они блаженствовали, находясь в сладкой истоме ожидания.

О чём думали в это время товарки? Наверняка, об одном и том же: как они накормят сегодня вечером своих мужей, и как те удивятся этой неожиданной вкуснятине. А как уже детвора – то рада будет!

- Надо бы ребятишкам наказать, чтобы не трезвонили по деревне раньше времени, - придёт время, сами расскажем да научим баб, что да как, - озвучила Валентина мысли Тамары.

***

Ну, наконец–то! Сумка, увесистая сумка, сшитая из старого дождевика, перелетела через бетонный забор с колючей проволокой по всему периметру. Женщины, как завороженные, следили за траекторией полета сразу же опознанного объекта. Валентина, проворно вскочив, лишь только сумка аппетитно шмякнулась оземь, побежала за нею.

Воровато оглядываясь, как кошка, стащившая с хозяйского стола объедки, вернулась в овраг. Довольные, невольно улыбаясь друг другу, женщины торопливо развязали сумку.

Валентина, - вот шустрая! запустила руку и вытащила… Что же она вытащила? Женщины внимательно рассматривали Это. Да это же хвост! Бычий! Мороженый !Хвост!

- Вот шутник! – улыбалась Валя. И вновь запустила руку в сумку и вытащила… нет, не хвост!

А… Хрен! Мороженый ! Бычий! Хрен !

- Это уже не смешно! – догадывалась, но еще надеялась Валентина.

Тамара оторопела. Жара-то, какая! Это нещадное солнце, как глаз невидимого злого циклопа, испепеляет.

Валентина вывалила содержимое сумки на насмешливо – праздничную, ядовито-зеленую траву оврага: хвост, хрен, хвост… Растерянные женщины уставились друг на друга.

Валентина слыла в деревне бойкой, способной в любой сложной ситуации найти выход, добиться своего. Но молчала Валентина.

- Что делать? –  немой вопрос повис  в воздухе.

А сам Знак Вопроса, обозначаемый на письме, лежал на дне оврага, скрюченным бычьим хвостом…

***

И только дома за столом, хлебая вчерашние постные щи, Тамару прорвало: слезы, тяжелые слезы лились сами собой, падая в тарелку. Женщина, не переставая, хлебала щи, подсоленные своими слезами.

Сын забежал в избу, - ах, как некстати! недоуменно, сердобольный:

- Мама, ты что плачешь? Тебе что укол? Прививку делали? Больно?