Литературный конкурс. Натюрморт

1,1 т.
Литературный конкурс. Натюрморт

«Ина городска  баба больше пудры и без того на блёдное свое лицо напорошит, чем ноне снега выпало», - рассуждал Ефим, запрягая свою любимицу Карьку в телегу. По всем приметам зима в этом году должна быть ранняя. Но вот уж и октябрьские отгуляли, а она все не идет и не идет. Сколько раз уж обещалась прийти. Вперед, как и положено, приветы-посулы слала – заморозки. Потом и посылочку прислала – снежка-первачка.  А сама не торопится прийти, как несурьезная капризная баба, лишь обещает. Снегом, как подолом исподней рубахи, махнет, который уж раз, да вновь обманет. Вот и третьеводни в ночь-то подморозило, а к утру и снежок подвалил. Да хорошо насыпало-то, думали, все, пришла зимушка. Но к полудню, как солнышко лучи свои расшиперило, так  снег исчез, как пузыри мыльные в корыте у бабы. Небо, вот те на, расслезивилось дождем, улица, как всегда в таких случаях, - осклизла: ни пройти, ни проехать.

    И сегодня, ну, какой это снег, так, понарошку: не то снег, не то изморозь-иней. А уж зимнику лечь пора. Не идет нынче зима, - подкрадывается.  

   Всё и все в ожидании зимы. Поля, леса давно оголились, - ждут нового наряда. Ребятня ждет – салазки готовы, из сараюшек повытаскивали. Бабы последний овощ в избу занесли, мужики хлева давно подновили. Скотина уж в стойле стоит.

   Ефим – мужик лицом хорош, бабы деревенские говорили, что аж на артиста смахивает. На вид лет сорока. С войны пришел без ноги на костылях, зато грудь в медалях. В область ездил, там ему вручили еще медаль и протез деревянный.

Видео дня

   Приехал с войны без ноги, зато частушку привез:

            Хорошо тому живется,

            У кого одна нога:

            И порточина не рвется,

            И сапожина одна…

   Сам ли сочинил, аль кто другой такой же бедолага (аль счастливчик!), Ефим сейчас и не скажет. В хорошем ли настроении, при кручине какой, поет мужик:

            Хорошо тому живется,

            У кого одна нога…

   Бывшему солдату в родном колхозе «Путь коммунизма» определили место – быть объездчиком. Согласно должности в его обязанности входило следить за колхозными полями, лугами. Проводить с бабами да ребятишками инструктаж, чтобы те вовремя  загоняли свой скот, (чтобы потравы хлебов не случалось), стращать, грозить штрафами. Огромными! Если же случалось, что скот оказывался на хлебном поле, Ефим загонял неразумную скотинку на колхозное подворье, держал его для пущего устрашения в загоне определенный срок. Проводил повторный инструктаж, обогащая и без того богатую родную речь. В сенокосное время объезжал он колхозные луга. Упаси, Боже, какому мужику обкосить колхозную луговину.

    По осени-зиме Ефим присматривал за тем, чтобы колхозные стога сена, да скирды соломы в целости-сохранности были, чтоб какой стог или скирду не причесал на свой лад лентяй  Гошка  Коршунов, лето пролежавший на печи. 

***

За праздничные-то дни Ефим так ни разу в поле и не был. Скирды, стога не проверял, копны не пересчитывал. Сегодня уж обязательно ехать надо, но вперед бы похмелиться. Правда, вчера тоже собирался в поле, но после первой похмельной рюмки хорошо пошла вторая, затем третья. А потом пришел кум Александр…

Ефим вопросительно взглянул на Анну. Поймал нарочито непонятливый равнодушный взгляд жены. Понял: сегодня уж точно на похмелье не даст. Но ничего не поделаешь, а в поле ехать надо, может там полегчает.

Утро поздней осени, как показалось Ефиму, с укоризной встретило его, обдав морозной свежестью, и тут же, смягчая эту встречу,  приласкалось собачонкой Тимкой, вылезшей из-под крыльца, – дочка, младшенькая Поля, принесла ее еще щенком от соседей.

Впервые за неделю хозяин осмотрел свой двор, сарай и хлев, - убедился, что все в порядке. Дочки да жена управлялись со всем этим, пока он праздновал. Легкая рябь недовольства собою пробежала по его душе…

Ефим сходил на колхозную конюшню за лошадью. Долго и основательно запрягал мужик; несколько раз обскакивал на своем протезе коня, телегу – проверял, все ли в порядке.

Затем он вывел в поводе лошадь за ограду двора, направил ее в нужном направлении, и умная лошадка, застоявшаяся за неделю, почувствовав, что седок уже в телеге, рысцой направилась вдоль улицы – Ефим и вожжой не пошевелил. Телега подпрыгивала на промерзших кочках грязи, - хорошо Ефим соломки охапку бросил да шубейку старенькую (до того старенькую, что вся она заскорузла да в плешинах была), - а то всю душу б вытрясло. Колеса тележные привычно наматывали ленту времени, отведенного ему на этом свете.

Вот и с любимой Ефиму березкой-подростком поравнялись.

 Голешенька стоит она на краю деревни, возле избушки бабки Агафьи. Веточки-руки свои распластала по небу, потом, словно спохватилась, застыдилась, прижала их к стволу,  - будто что-то прикрывая. - Что там прикрывать – то, - думал Ефим. А в голове его облик старшенькой дочки  Надюшки. Вот так же всплеснула, прикрылась она своими ручонками, когда он неожиданно зашел в избу, - мать с дочкой наряд примерять собирались.

- Будут - будут тебе наряды… - о ком думал сейчас Ефим - о дочери или о березке? - лишь бы не было войны. А то говорят, что Америка на нас скалится…

Наметил Ефим съездить посмотреть стога на Толстотухе да заодно скирды соломы проверить на тамошних полях.

Прояснило - к морозу. Только облачко-перышко замысловатым завитком распласталось на небе, как будто Нюся перину выбивала, – вот перышко и оказалось на небе, как своеобразный привет Ефиму из дома.

Иль то последняя гусиная стая оставила его?

***

  Нога здоровая чувствовала холод. Врачи говорят, циркуляция крови нарушена. На культю-то Ефим уж с сентября специальную одежку одевает, Анна из овчины смастерила.  Анна знает, что и здоровая нога даже легкого мороза не терпит, вот валенок в последний момент под солому и засунула.

  - Переобуешься, не фасонь.

  И впрямь: в поле-то полегчало, морозец помогает – дурь вышибает похмельную. Переобуться бы надо, а то и второй лишусь, кровь-то плохо по жилам бежит. Каб стопарик какой – сразу бы циркуляция улучшилась. Ну, баба, ну, едри ее… Пожадничала!

  Ефим захлестнул вожжи на телеге, пустил лошадь в свободный ход, дотянулся до валенка, из него выпали три красных помидора. Видно, дочки напихали, чтобы спели. О-о-о, спелые-то какие! А вот на огороде они что-то у Анны не спеют. Перед первым заморозком собирает их детвора, рассовывает по валенкам да рукавичкам. На окна горы навалят, на гвозди, которые кистью, повесят, а потом все заглядывают: сгнили, аль поспели.

  А эти, смотри ты – поспели. И хоть бы где какой один подгнил. Ну, прямо, как на картинке у агронома Федьки в конторе. Чудо агрономическое, да и только.

- Едри твою… - любовался, дивился на овощ Ефим, да скидывал сапог, переобувался. - О! А это что там еще такое, в валенке-то, -  что-то твердое? Мать родная! Да это, да это… - сердце зашлось у Ефима, - да это же шкалик! И непочатый!

 Анна, видно, еще по лету спрятала и забыла.

Вот благодать-то, едри ее… Вот спасибочки-то…

***

   Возвращался Ефим домой …

            Хорошо тому живется,

            У кого одна нога:

            И порточина не рвется,

            И сапожина одна…