19 марта исполнилось 50 лет Егору Гайдару

19 марта исполнилось 50 лет Егору Гайдару

Егор Гайдар не был рожден политиком. Можно спорить, кем он естественнее всего себя чувствует — академическим ученым, негласным экспертом, журналистом или участником задушевных интеллигентских бесед за полночь. Но точно не политиком.

Эта юбилейная статья не может, увы, иметь какого-либо мемуарного оттенка. Я знаком с Гайдаром лишь в той степени, в какой журналист бывает знаком с ньюсмейкером. То есть иногда его интервьюировал, а также видел и слышал на разных тусовках. И только раз довелось поговорить с ним не вполне официальным порядком.

Дело было в 20-х числах сентября 1993.года, когда Ельцин назначил Гайдара первым вице-премьером, а вслед за этим выпустил указ о роспуске хасбулатовского парламента. До штурма Белого дома оставалось дней десять. Но о кровопролитии почти никто еще не думал.

В эти дни я и подловил Гайдара в коридоре в слабой надежде вызнать у него какие-нибудь тонкости ситуации. Вежливые ответы почти ничего в себе не содержали. Это не удивило. Удивили его глаза. Они были неподвижными, казались неживыми и смотрели внутрь. Похоже, он предвидел то, что вскоре предстояло. И драйва не было. Того драйва, который овладевает хватким российским политиком (или хорошим полевым журналистом), когда начинает пахнуть борьбой, бедой и кровью.

Потом, когда началась стрельба, он пел себя решительнее и храбрее, чем почти все: раздобыл автоматы, собирался раздать их добровольцам и, вероятно, готов был погибнуть. Но это не драйв. Это долг.

КЛУБНАЯ КАРТА

У Егора Гайдара — дефицит властолюбия и честолюбия. Или, применительно к российским обстоятельствам, — дефицит цепкости к креслу. Конечно, человек, начисто лишенный честолюбия, вряд ли взялся бы руководить кризисным правительством, даже если бы и видел в этом исполнение общественного долга. Но запас любви к власти у него ниже той планки, которая обозначает предрасположенность к политической карьере. И не только в России, с ее особыми путями во всех отраслях жизни, но и на Западе.

Восточноевропейские революционные политики, пришедшие во власть на рубеже 80—90-х годов прошлого столетия, в большинстве на долгие годы во власти и удержались, пусть и не все на первых местах — одни надолго оставались главами государств и правительств, другие руководили Центробанками, ведомствами, на худой конец, крупными корпорациями.

Коллега Гайдара по этому клубу революционеров — Вацлав Гавел, диссидент, а также и рафинированный интеллигент, проявил немалую политическую искушенность (недруги называли ее даже макиавеллизмом), когда в сложных послереволюционных обстоятельствах стал сначала президентом Чехословакии, а позднее и главой нового Чешского государства.

Гайдар в советское время не был и определенно не стремился быть диссидентом. Но он, как и Гавел, интеллигент и тоже, безусловно, рафинированный. Казалось бы, он больше похож надругого обладателя той же «клубной карты» — Вацлава Клауса, тоже экономиста, тоже в социалистическую эпоху недиссидента и тоже затем премьера-реформатора. Но тут различий, может быть, еще больше.

Бывший аполитичный Клаус, ставший в новую эпоху искусным и жестким политиком-харизматиком, до сих пор удерживает высшие позиции в своей стране. Его властолюбие - на уровне самых строгих мировых стандартов.

Для Гайдара та же историческая «клубная карта» не стала входным билетом ни в должностное сообщество министров и корпоративных магнатов, ни даже в обойму русских миллиардеров. Он, вероятно, один из самых, а то и самый небогатый из былых соратников по «команде Гайдара».

Как и пятнадцать лет назад, он просто директор Института экономики переходного периода, небольшого учреждения, им же некогда и основанного под немного другим названием. Очень странная карьерная траектория для нашего переходного периода со всей его экономикой включительно.

Но при этом отнюдь не всякий назовет сегодня Гайдара неудачником, и уж точно никто не назовет отставником.

НА СЛУЖБУ НЕ НАПРАШИВАЙСЯ, ОТ СЛУЖБЫ НЕ ОТКАЗЫВАЙСЯ

Русская дворянская пословица многое объясняет. Гайдар не просто российский (точнее, московский) интеллигент. Он интеллигент из семьи с мошной традицией службы государству. Притом традицией, полной драматизма.

Человек не всегда продолжает путь своих предков. Но Егор Гайдар сам не прочь подчеркнуть преемственность. Даже одна из его монографий почти точно повторяет название ранней дедовской повести.

Гайдар - потомственный литератор буквально по всем линиям. Притом литература эта, с одной стороны, советская, с другой — выпадающая из стандарта.

Дед — Аркадий Гайдар, сначала беспощадный красный командир, потом сентиментальный детский писатель, очень одаренный, не очень профессиональный, ярче всех выразил раннюю, досталинскую советскую романтику и был одним из тех, кто предвосхитил романтику шестидесятников.

Другой дед — Павел Бажов, сначала красный партизан, а потом писатель, ушедший от партийной тематики к уральскому фольклору и воспеванию талантов простых людей, к сказам, которые вроде и не против соцреализма, но как-то в него не попадают.

Отец — Тимур Гайдар, военный журналист, в 1980-е активист продолжавшего традиции писателей-шестидесятников объединения «Апрель».

И, наконец, свойство с Аркадием и Борисом Стругацкими, можно сказать, культовыми выразителями «шестидесятнического» духа.

Как выходец из «шестидесятнической» среды, он тоже естественным порядком стал государственником. Не в национал-патриотическом смысле. У шестидесятников были горькие счеты с государством. Но одновременно и вера, что этому государству можно и должно служить, что его можно и должно улучшать и направлять на путь истинный.

И скорее уж соображения долга, чем карьеры, побуждали его в разгар перестройки работать в политически невыигрышных журнале «Коммунист» и газете «Правда». Это были весьма неудобные места для карьерного публициста, но вполне подходящие для эксперта, который хочет дать экономический совет высшему начальству.

Именно в «Коммунисте» в 1988-м Егор Гайдар вместе с ныне покойным Отто Лацисом впервые обнародовал размеры советского бюджетного дефицита и эзоповым, но вполне прозрачным языком предсказал гиперинфляцию и крах советской экономики. Начальство прочло, но, конечно, ничего не предприняло.

Первым из правителей, кто начал приглашать Гайдара для советов, был чуть ли не Андропов. С тех пор эта традиция прерывалась лишь на то недолгoe время, когда Гайдар правил сам. Говорят, что Путин до сих пор иногда советуется с ним по отдельно взятым экономическим поводам. Часто это случается или нет, но действительно установки Путина по части экономики гораздо менее экстравагантны, чем в других сферах.

Как бы то ни было, начиная еще с советских времен и, возможно, до сих пор, Егор Гайдар верил в силу государства, в его потенциальную способность поумнеть и считал долгом дать ему совет. Его драмой стало то, что государство все не умнеет и не умнеет.

А он никогда не был экономистом-либертарианцем, уверенным, что государства должно быть как можно меньше во всех сферах. Зря его дразнили «чикагским мальчиком».

Еще в советское время он мысленно перебирал опорные столпы государства и взвешивал, на какой из них может опереться реформатор. Одно время надеялся даже на партию. Именно она, по его мысли, выраженной в том же «Коммунисте», способна была обуздать разрушительные для экономики «частные иерархии» и «перераспределительные коалиции» — так он называл корпоративно-ведомственные структуры.

КПСС, конечно, не оправдала доверия, потому что сама к тому времени превратилась в конгломерат «перераспределительных коалиций». А испытывать других кандидатов на роль обуздателя «частных иерархий», например госбезопасность, Гайдар не стал. Это сделал другой политический деятель и значительно позже.

Но тот факт, что общество и государство имеют у нас корпоративное устройство, преподносившийся недавно в качестве откровения, факт этот был очевиден для Гайдара еще пару десятков лет назад.

Он вообще много чего понимал. Слишком много для административного лидера. Но осенью 1991-го он согласился им стать, хотя в роли советника явно чувствовал себя органичнее.

ПЛЕННИК СОЦИАЛЬНОГО КОНТРАКТА

Очередной раз сказалось, видимо, чувство долга: страна рушилась, а серьезных кандидатов в премьеры не было, да и вообще, как он позднее выразился, «очередь за министерскими должностями была тогда очень короткой».

Роль, на которую пригласили тогда кризисную команду, была крайне тяжелой в исполнении, но несложной по стратегическому смыслу: перевести всю систему корпоративных отношений с социалистического языка на рыночный, дать возможность «иерархиям» и «коалициям» перестроиться и возродиться на новой базе и с обновленным личным составом.

Никакие единовременные реформы не могли превратить Россию в страну западного типа. На это нужны поколения и, конечно, усилия всего народа, а не «команды реформаторов».

Понимал ли тогда Гайдар реальный смысл происходящего? Частично, видимо, да. Но считал, что нужно сделать все, что можно, и продвинуться вперед, насколько удастся. Может статься, он полагал, что если удержится у власти лет десять, то многое успеет изменить. Но только неписаный «социальный контракт», по которому его брали на работу, был сформулирован совсем иначе: «сделал дело и уходи».

То, что реально можно было сделать, его правительство за год и сделало. Корпоративно-социалистическая Россия превратилась в корпоративно-капиталистическую.

ПОИСКИ СМЫСЛА

Как правитель Гайдар был больше не нужен, а весь репертуар возникших на сломе эпох личных искушений он преодолел. Не совсем преодолел только одно искушение - стать центральной фигурой мифа о «Гайдаре — создателе новой России». Немного спустя этот комплиментарный миф плавно преобразовался в миф обличительный — о «Гайдаре — создателе олигархической России», а его герой волей-неволей сделался пленником этой выдумки.

Такова была общественная иллюзия, будто Россия стала такой уж принципиально новой, и такова была общественная благодарность человеку, сумевшему перевести сто пятьдесят миллионов абсолютно неподготовленных людей из социализма в капитализм, пусть и олигархический. Притом человеку, который видел опасности корпоративно-олигархической системы буквально с юношеских лет.

Покинув правительство, Гайдар занялся политикой. И опять не по любви, совсем не потому, что ему нравилось держать речи перед массами людей, и не потому, что его зажигали крики несметных народных толп. Просто долг требовал пытаться политическими методами сделать то, что не удалось сделать методами административными. А возможно, решающую роль сыграл не столько долг перед идеей, сколько долг перед соратниками, которые нуждались в его имени. Гайдар еще раз стал невольником гайдаровского мифа.

Он дважды был думским депутатом, второй раз от Союза правых сил, хотя ничего «правого» в нем не было. С годами взгляды его менялись, но не так уж радикально, и уж, конечно, всегда оставались либеральными. Вкуса и нюха к партийно-парламентской политике он не приобрел, думским завсегдатаем не стал, и в 2003 году, возможно, с облегчением расстался с Охотным Рядом.

Пришло время больших концептуальных монографий. «Долгое время» — видимо, лишь первая из них. Он рассказывает о либерально-капиталистической системе западного образца как о закономерной цели человеческого развития.

Вера в то, что законы истории рано или поздно скажут свое слово, что человеческие коллективы разумны и в конечном счете сделают разумный, гуманный и либеральный выбор, все это, безусловно, продолжение ключевых гайдаровских идей, которых он издавна придерживался. Но сверх того, если предвидения Гайдара сбудутся в России, это станет наилучшим оправданием его деятельности. Его служение и его долг обретут тогда окончательный, никем более не оспариваемый исторический смысл.

Сергей ШЕЛИН, «Столичные Новости»

http://cn.com.ua