"На том берегу, где мы были..."

'На том берегу, где мы были...'

Сегодня исполнилось бы 90 лет поэту Григорию Михайловичу Поженяну. Человек-легенда, он скромно уложил свою автобиографию в несколько строк:

"Я родился 20 сентября 1922 года в Харькове. Отец — директор института научно-исследовательских сооружений, мать — врач харьковской клиники профессора Синельникова… Окончил 6-ю среднюю школу… Ушел служить срочную службу на Черноморский флот… Воевать начал в первый день войны в 1-ом особом диверсионном отряде. Первый взорванный мост — Варваровка, в городе Николаеве. Последний — в Белграде. Был дважды ранен и один раз контужен… Начал войну краснофлотцем, закончил капитан-лейтенантом...

Награжден:

двумя орденами "Отечественной войны" I степени,

двумя орденами "Красной звезды",

орденом "Боевого Красного знамени",

орденом "За заслуги перед Отечеством" III степени,

орденом "Знак почета".

Множество медалей: "За Одессу", "За Севастополь", "За Кавказ", "За Белград", "За Заполярье", "За боевые заслуги"...

Дважды представлялся к "Герою Советского Союза"...

Издано 30 книг, 50 песен".

И сколько умолчаний — за этими многоточиями!.. Сколько драматических изгибов линии жизни, сколько морских узлов, затянутых судьбой… Да и вся заслуженная слава Поженяна, Гриши Уголька, оставлена в подтексте короткого автобиографического сообщения.

Отец, Михаил Арамович Поженян, инженер, участвовавший в строительстве Харьковского тракторного завода, был арестован в 1937-м; вернулся из лагерей в 54-м… Во время войны мать получила известие о гибели Григория; она была врачом на фронте, награждена орденом Красной Звезды… Младший Поженян действительно значился в списках погибших. Вскоре после войны, приехав в Одессу, он узнал, что его имя выбито на мемориальной доске по улице Пастера...

При обороне Одессы краснофлотец Григорий Поженян по прозвищу Уголек участвовал в захвате насосной станции в селе Беляевка. Это событие положено в основу фильма "Жажда" (снятого в 1959 году Е. Ташковым по сценарию Поженяна): о том, как диверсионный отряд моряков обеспечил подачу пресной воды в осажденный город. В роли командира разведгруппы снялся Вячеслав Тихонов. Краснофлотца Уголька играл Борис Годунцов. Оператором фильма "Жажда" был фронтовик Петр Тодоровский (его режиссерский дебют состоялся три года спустя, в картине "Никогда" по сценарию все того же Поженяна). Здесь впервые прозвучала известная песня со словами "Мы с тобой два берега у одной реки..." Эту песню, написанную композитором Андреем Эшпаем и поэтом Григорием Поженяном, в фильме исполняет Валентина Дворянинова. В дальнейшем "Два берега" пела Майя Кристалинская.

9 мая 2011 года состоялась премьера ремейка "Жажды" (режиссер Алексей Колмогоров, сценарист Алексей Поярков). В новой версии "Жажды" к поженяновскому Угольку отсылает оставшийся в живых герой Гриша Огонек. Примечательно, что в новом фильме главную героиню, также выжившую после рейда на Беляевку, зовут Анна. Именно это имя упоминал Поженян в одном из интервью, называя троих уцелевших бойцов одесской разведгруппы.

...Но вернемся к недомолвкам поженяновской автобиографической справки. Дважды представлялся к Звезде Героя... Понятно, что представлялся за дело. Нетрудно догадаться, что если не получилось, то в силу исключительно подлых обстоятельств. Этих причин Поженян никогда не скрывал, рассказывал о них в своих интервью (например, Н. Дардыкиной в "Московском комсомольце", 04.12.1999). Во время Эльтигенского десанта Поженян, в то время командовавший катером, в ответственный момент не мог доискаться своего политрука, который ранее "доставал" десантников своими жалобами на них… Помполита нашли спящим под тумбой штурманской рубки. По команде Поженяна, матросы привязали бедолагу за пояс и вышвырнули за борт. Поскольку этот самый помполит, по определению, тонуть не должен был — в нужный момент его извлекли из пучины… Член Военного совета, дивизионный комиссар Азаров не раз выручал хулиганистого Уголька. Поженян отделался недолгим пребыванием на гауптвахте. Но и представление на звание Героя Советского Союза — рассосалось. Что ни в коей мере не умаляет настоящей славы. Той, о которой поэт напишет в стихотворении "Медведь":

Всё равно, мне неведом

путь в обличье чужом.

Лучше гибнуть медведем,

чем чирикать чижом.

Красоваться мехами,

рваным шрамом на лбу.

На святого Михайла

разморозить гульбу

с мёдом и с мордобоем,

чтобы шерсть на кустах.

Чтоб от леса до моря

шла молва неспроста.

Какое-то время назад, работая в школе, я склонялся к мысли, что приобщить подростка к изящной словесности можно, заинтересовав его биографическими подробностями из жизни таких, к примеру, поэтов, как Денис Давыдов и Григорий Поженян… Люди с героической судьбой быстрее получали кредит доверия. Потом я понял, почему так непроизвольно "срифмовались" в моем представлении эти низкорослые герои, поэты-воины из разных столетий. Вспомним арест Давыдова за то, что по собственной инициативе нетерпеливо "рванулся вперед и занял половину города Дрездена"...

Вспомним толстовского Денисова, благороднейшего героя "Войны и мира" (чьим прототипом был Денис Давыдов) — как он, на скорую руку, разобрался со штабной сволочью из провиантского ведомства. "Раз, раз по морде, ловко так пришлось..." — рапортует разжалованный Денисов сочувствующим друзьям. Не менее ловко обошелся и Поженян со своим трусливым помполитом. Века-то разные, но понятия о чести — одни. Недаром слова "к барьеру" то и дело занимают поэта Поженяна: "Мы ещё не в отставке, / просыпайся смелей. / Время вносит поправки / даже в путь кораблей. / Были пряности, были / и пребудут, поверь. / Ох, как раньше любили! / Так не любят теперь. / Так теперь не умеют, / чтоб в снега — навсегда. / Разве пальцы немеют, / как немели тогда! / За касанье не в меру / и за ревностный нрав / раньше — сразу к барьеру, / прав ты или не прав. / Как же мы потеряли / тот сиреневый шар? / Если мир матерьялен, / из чего был тот шарф? / Тот особый, воздушный, / из весенних небес..."

Поженяна роднила с ХIХ веком и устойчивая уверенность в том, что если затронута честь — закрыть глаза на это не получится. Есть моменты, когда только получение сатисфакции позволяет человеку оставаться собой. Об этом — "дидактическое" стихотворение Поженяна "Слоны":

Защищая свою крутизну,

не печальтесь, что губы разбиты.

Ни погонщику и ни слону,

как слоны, не прощайте обиды.

Шрам притерпится, боль отболит.

Как бы ни были поводы жёстки,

никому не прощайте обид.

Защищайте свои перекрестки.

Есть особый изгиб у спины,

принимающий вызов обрыва.

И особая власть у разрыва.

Не прощайте обид, как слоны.

Без любви: ни щепы, ни следа.

Ни чужим, ни своим и ни званым.

Ни тоски, ни слонят, ни саванны.

Как слоны: никому, никогда.

Поженян наглядно продемонстрировал, что значит: не сдавать своих. Не предавать, не отрекаться — это само собой разумеющееся, это не обсуждается. Не сдавать своих — это еще и невозможность отсидеться, отмолчаться там, где нужно вступиться... Из всех историй об этой непреклонности Поженяна, — мне наиболее нравится та, которую изложил Дмитрий Мамлеев в "Известиях" (05.12.2007):

"Как-то его вызвали в партком института (речь идет о Литературном институте, где Поженян учился с 1946 года и где его ожидали всевозможные злоключения, исключения из комсомола и т. п. — Прим. авт.) и как фронтовика попросили выступить на собрании против "космополита" Павла Антокольского. Неожиданно для руководителей партбюро Поженян согласился.

Он явился на собрание в морском кителе, грудь в боевых наградах… Вышел Поженян на трибуну и объявил, что ему приказали выступить против Антокольского.

— Я, — сказал Поженян, — нес книгу этого поэта на груди, когда шел в бой. Если бы в меня попала пуля, она прострелила бы и его книгу. На фронте погиб сын Антокольского, он не может защитить своего отца. За него это сделаю я. Я не боюсь. Меня тоже убивали на фронте. Вы хотели, чтобы я осудил своего учителя? Следите за моей рукой, — и сделал неприличный жест..."

В какие-то моменты судьба платила Поженяну той же монетой — и его не сдавали самые близкие люди, и он ощущал "третье плечо"... Нам особенно важен тот факт, что из литинститутских друзей Поженяна — самый талантливый, Юрий Трифонов, единственный не предал его в трудную минуту.

Писатель Леонид Жуховицкий рассказал историю, услышанную от Поженяна,— о том, как Угольку, уже после войны, в очередной раз помог тот самый Азаров, который в свое время закрыл глаза на выброшенного за борт политрука:

"...У него при обыске нашли "Браунинг". Правда, именной, но на пластинке, прикреплённой к рукоятке пистолета, значилось, что он вручен Военным Советом Черноморского флота не Г. М. Поженяну, а "Угольку". Таково было фронтовое прозвище разведчика из отряда особого назначения, фамилию которого во время войны старались не разглашать.

Сейчас же эта секретность сыграла с Григорием злую шутку. Следователь требовал документальных доказательств того, что он и есть "Уголек". А где их взять? Помощь подоспела уже после того, как начался судебный процесс. Фронтовые друзья разыскали-таки адмирала Азарова, который специальной телеграммой подтвердил, что пистолет принадлежит Поженяну. И он гордо покинул скамью подсудимых. Говорят, что тот, кто его заложил, каялся в этом всю жизнь..."

* * *

Обратим внимание, что в короткой автобиографии Поженяна есть только скромный легкий намек на его диверсионный послужной список: упомянуты лишь первый и последний взорванные мосты, в Варваровке и Белграде… (Эти два взорванных моста для Поженяна важнее, чем, скажем, две российские госпремии, о которых он не считает нужным говорить в автобиографии). Почему это важно для него? Мостами соединены берега. Берега — ключевое слово и в судьбе, и в поэтическом словаре Григория Поженяна. Здесь — и "Мы с тобой два берега…", и "От морей не убудет, пока у морей — берега…", и "Я старею, и снятся мне травы, / а в ушах то сверчки, то шмели. / Но к чему наводить переправы / на оставленный берег вдали?" Взорванные мосты — кратчайший путь к спасению того, что еще можно спасти; вносится окончательная ясность, где враги, где друзья; создается устойчивая система координат...

И остался один во вселенной,

прислонившись к понтону щекой,

восемнадцатилетний военный

с обнажённой гранатной чекой.

С той поры я бегу и бегу,

а за мною собаки по следу.

Все — на той стороне. Я последний

на последнем своём берегу.

И наконец — знаменитый рефрен из поженяновской песни, прозвучавшей в финале фильма Петра Тодоровского "По главной улице с оркестром" (1986):

Ушанки чернели на алом снегу,

И губы немели на том берегу,

На том берегу, на том берегу,

На том берегу, где мы были.

Потрясающая концовка фильма, где камера сквозь голые ветви деревьев наплывает на приближающийся детский оркестр. Здесь все на месте, всё замечательно сошлось — и стихи Григория Поженяна, и музыка Петра Тодоровского, и голос Олега Борисова, и улыбка молодого Олега Меньшикова... И пошлая героиня Федосеевой-Шукшиной, машущая с тротуара.

То, что интересует и Поженяна, и Тодоровского,— попытка превозмочь себя, возможность высказаться о самом важном, пройти по главной улице с оркестром, предоставив рассудительным статистам наблюдать за этим с обывательской обочины. Разумеется, и школьный оркестр, возглавляющий колонну, со временем разделится на этих и на тех — на людей рефлексирующих и на людей, лишенных всяких рефлексий… Ровесник этих школьников, поэт Борис Рыжий напишет — уже в другом десятилетии — о том же: "Вы — стоящие на балконе / жизни — умники, дураки. / Мы — восхода на алом фоне / исчезающие полки".

* * *

Поженян защищал Одессу и Севастополь, участвовал в Керченском и Новороссийском десантах. Из многих немыслимых переплетов Уголек выбрался невредимым...

Чтоб себя превозмочь,

нужно кепочку сбить набекрень.

Удлиняется ночь,

убывает беспечности день.

Но не стоит дрожать,

и над пеной любых передряг

нужно стойко держать

свой потрёпанный временем флаг.

В 2000 году на Григория Михайловича напали несколько подонков и избили его. Он получил тяжелую черепно-мозговую травму, перенес сложнейшую операцию. Скончался в Переделкино 19 сентября 2005 года, не дожив полчаса до своего 83-летия...