Увеличить шрифт

1

2

3

Читайте также »

	»Всем — спасибо…
	»По ком горит свеча?
	»Как меня это всё…
	»И некуда глаз положить…
	»Недокучма и велосипед

Не пропустите »

	»Стивен Спилберг: «Мои предки родом из Украины»
	»Превью к матчу "Манчестер Юнайтед" - "Челси"
	»Собчак умер, лежа на даме - об этом все знают...

Но, возможно, это бессознательное: чем пугающе-неопределенней, чем бесперспективней-безысходней текущие будни — тем увлекательней заглушающий страхи праздничный угар. Типа, «последний нонешний денечек…».

И под отголоски споров, нужен или не нужен нам совковый праздник 23 февраля, плавно перешедшие в архиактуальную дискуссию, кто — коммунисты или евреи (как лихо подчеркнул «5 канал») — придумал 8 Марта, страна размашисто гульнула с давно невиданным «от винта».

Да слава Богу! Тут вот показывали в телевизоре «праздничные» кабинеты начальственных дам — киевской Кильчицкой и кабминовской Лукаш.

Это же количественный кошмар прогибов! Ярмарка тщеславия и раболепия в одном букете. Бр-р-р! Ощущение, что кто-то умер.

И такое чтоб каждый день?!

А папа дарил цветы маме просто так. Потому, что появились ландыши, потому, что зацвела черемуха, потому, что бабушка с васильками попалась на глаза, и потому, что ромашки так красиво цвели вдоль обочины проселка, коим он трусился из какой-то поездки.

Однажды он даже привез букетик цветущей картошки — надрал в каких-то полях: на взгляд урбанизированного папы, своей дивной розово-лиловостью эти цветы были так непохожи на невзрачно-белое цветение соседских гряд за сараями.

Папа просто не мог пройти мимо красоты, единолично насладившись ею. Позже я где-то прочитала, что на самом деле это парадоксальное проявление мужского эгоизма — суть не в разделении с кем-то радости, а в стремлении любой ценой усилить собственные ощущения.

Не знаю. Да уже и не хочу знать. Хочу помнить. И греться этим.

Тем, как в лесу, куда мы на попутках часто выезжали, он не мог прикоснуться ножом к широко разбросанному семейству лисичек, лежал, опершись на локоть, курил и ждал, пока я не прибегу и не посмотрю, какое это чудо — торчащие изо мха рыжие разнокалиберные пятачки, как-то особенно расположившиеся именно в этом особенном месте, где совершенно особенно сплелась между провисшими ветками особенная паутинка, в которой абсолютно особенно застряли крохотные хрусталики росы, подсвеченные золотым небесным сиянием, исключительно особенно растушеванным густыми еловыми лапами.

«Танька, ты чувствуешь, как пахнет? Дыши, Танька, дыши! — Пап, я дышу. — Ты полной грудью дышишь? — Ага, пап!»

«О, дитё, а давай рванем через эту поляну — проверим во-о-он тот соснячок!»

И мы «рвали» километра два через полянку, плавно переходящую в бесконечные поля, за которыми тянулись какие-то заросли, потом низинка, потом взгорок…

Чтоб, наконец, оглянувшись на пройденный путь, убедиться: оставшийся в мареве «тот соснячок», от которого мы «рвали» к «этому соснячку», издаля тоже выглядит очень многообещающе.

А соснячок, куда мы приперли, взмокрев и запыхавшись, весь в колючем сухостое, непролазный и безнадежный…

В бегах за перспективой мы, кружляя белорусскими лесами, всякий раз наматывали километры, зная, где вошли, и не зная, где выйдем.

А однажды по изумрудным болотным кочкам с солнечными лютиками и фиолетовыми капельками фиалок (нигде больше они не пахли так — или это запах босоногого детства?) — как-то вышли на озерцо. Совершенно сказочное низинное лесное озеро в бахроме густой осоки. Где-то на низких ивовых ветвях обязательно должна была сидеть русалка, а вокруг — непременно бродить леший.

Всю его омутную гладь покрывали большие зеленые листья, средь которых царственно покоились бело-розовые водяные лилии и ярко-желтые кувшинки.

Это было так неожиданно и так красиво, что от невыразимости чувств хотелось заплакать. Завороженный папа стоял, как вкопанный, с тем самым неповторимым выражением лица, выдающим пограничное состояние его духа: восторженная растерянность, на глазах выдавливаемая решимой жаждой деятельности…

«Пап, ну пап, они ж до дома не выживут», — дергалась я, с ужасом наблюдая, как оставшись в одних синих сатиновых трусах папа лезет в этот холодный болотный омут, забыв про свою осколочную, всегда сочащуюся военную рану на плече, которую нужно заклеивать при купании, но кто ж знал, этот экстрим не предусматривался, и голая рана ушла в зеленую муть.

Я злилась, потому что была мала, потому что устала с рассвета, потому что одна картофелина и один огурец провалились в меня, как в бездну, потому что мною сытно (первое, второе и третье — с добавкой) отобедали комары, потому что папа упрямый, потому что глупо рвать лилии, которые свернутся раньше, чем даже мы дойдем до шоссе…

Но потом папа, утопая в иле и карабкаясь одной рукой — в другой висели водяные красавицы — выгребал на сушу, измазюканный и обвешанный водорослями, как водяной, длинноногий, как цапля, такой смешной, трогательный и счастливый…

Я так любила его тогда и так радовалась за маму, ради которой свершаются такие бессмысленные — и, значит, не имеющие цены — подвиги…

Уже много-много потом, когда мама заболела и больше не вставала, а папа всё надеялся, что вот-вот она подымется, побежит да еще извинится за причиненные неудобства и испорченный остаток жизни, я, конечно, поняла, что есть подвиг — и подвиг…

Но всё это было потом. А еще «потом» никого не стало. Ни мамы, ни папы.

И мне третий год некого поздравить с 8 Марта — сугубо маминым днем, и первый год — с 23 февраля, сугубо папиным праздником. Вот ведь какое горе.

А чьи это выдумки — Клары Цеткин, коммунистов или евреев (скорее всего — таки евреев, потому что всё, от создания мира до мировой паутины, это их рук дело, больше ж никто, зараза, ничего не может), да, так чьи это выдумки, эти наши праздники — это, конечно, проблема.

Чтоб у нас других проблем и не было. И другого горя. И чтоб жили ваши мамы и ваши папы, господа дискутанты. И пусть, кто хочет — празднует, кто не хочет — не празднует. Пусть все будет, как им хочется. Главное, пусть живут.

Пока они живы — мы, даже старые, все равно малы дети. А когда они уходят — не, мы не просто сироты. Мы — первые в очереди. На выход. И вечный кайф.

Хотя теперь я думаю — может, это хорошо, что папа успел уйти, не дождавшись открытия музея «советской оккупации Украины». Иначе он умер бы не своей смертью, а от руки (либо то дурной головы) Ющенко. Вдруг бы взявшего — и лишившего папу смысла всей его прожитой жизни, которую он считал правильной, потому что другой у него не было и быть не могло.

Мы вообще, кажется, едем мозгой с ускорением. Кургузая Сердючка таки будет представлять Хохляндию у Европе; в день рождения Шевченко его «справжні» почитатели, сдавшие страну «врагу», бьют морды за свое приватизированное право лизать постаменты; мастер иностранных дел Чалый называет свершившуюся по случаю вылазку Президента в Брюссель «новым европейским прорывом»; а глава канцелярии и НСНУ Балога в честь зафиксированного оппозиционного единства дарит Юле свисток.

Продолжение читайте здесь